Глава 34. Под деревом Меноа — Книга Эрагон 2 — Возвращение

Еще в пути они открыли свои мысли друг другу. Обоим было стыдно, обоим хотелось поскорее восстановить существовавшую между ними связь, укрепить ее и расширить. Ни тот, ни другая сознательно друг друга на разговор не вызывали, но то смятение чувств, что царило в душе Эрагона, не могло остаться для Сапфиры незамеченным, и она, разумеется, спросила:
«Ну, и что с тобой еще случилось?»
Пока Эрагон рассказывал ей, какое ужасное преступление он совершил в Фартхен Дуре, у него жутко разболелась голова. Сапфира перепугалась, и он попытался ее утешить:
«Оромис говорит, что твой дар, возможно, не навредит этой девочке и даже поможет ей, но то, что совершил я, способно принести ей только горе. Нет мне прощения!»
«Нечего винить только себя, — ответила Сапфира. — Я ведь тоже не заметила ошибки. — Эрагон промолчал, и она попробовала сменить тему: — Хорошо хоть спина у тебя сегодня не болела!»
Эрагон что-то проворчал, не желая, чтобы его отвлекали от горьких мыслей, и спросил:
«А вы с Глаэдром чем занимались в такой чудесный день?»
«Он учил меня избегать всяких опасных изменений в погоде». Ей явно хотелось поделиться с Эрагоном полученными знаниями, но он продолжал терзать себя мыслями о своем злополучном «благословении» и ничего больше у нее не спросил. Ему вообще разговаривать не хотелось. И Сапфира тоже умолкла.
У двери, как всегда, Эрагон обнаружил поднос с едой. Мяса, разумеется, не было. Он отнес поднос к постели, уже застланной свежими простынями, и решил перекусить лежа, поскольку мышцы уже начинали побаливать после упражнений Римгара. Подложив под спину побольше подушек, Эрагон собрался уже отправить в рот первый кусок, но тут к ним кто-то негромко постучался.
— Входите! — сердито крикнул он, запивая непрожеванную еду водой.
И чуть не подавился, увидев, что в комнату входит Арья. Свои кожаные доспехи она заменила мягкой зеленой туникой, перехваченной поясом, расшитым лунными камнями. И лоб ее тоже не перехватывала повязка, в которой Эрагон привык ее видеть. Ее тяжелые волнистые волосы свободно падали на плечи, красиво обрамляя лицо. Но самая большая перемена произошла не в ее одежде, а в повадке; куда-то совершенно исчезло то болезненное напряжение, что до сих пор пронизывало каждое ее движение. Похоже, Арья наконец почувствовала себя дома.
Эрагон заметил, что она босиком.
— Арья! Ты почему здесь? Что-нибудь случилось? Коснувшись двумя пальцами губ, она спросила:
— А что, ты хочешь провести еще один вечер взаперти?
— Я…
— Ты уже три дня живешь в Эллесмере, но до сих пор ее так и не видел. Хотя, насколько я знаю, всегда этого хотел. Забудь на сегодняшний вечер об усталости и пойдем со мной. — Скользнув в комнату, она взяла Заррок, лежавший рядом с Эрагоном на постели, и направилась к двери, призывно махнув рукой.
Эрагон встал и следом за ней стал спускаться по лесенке, составлявшей единое целое с древесным стволом. Облака над головой все еще сияли в последних отблесках заката, но вскоре солнце село и вокруг стало быстро темнеть.
На голову Эрагону вдруг свалился кусок коры. Посмотрев вверх, он увидел Сапфиру, которая вылезала из люка в стене их спальни, царапая дерево когтями. Не раскрывая крыльев, она прыгнула вниз и приземлилась шагах в тридцати от Эрагона и Арьи, подняв целую тучу пыли.
«Я тоже с вами», — заявила она ревнивым тоном.
— Ну, естественно! — воскликнула Арья с таким видом, словно ничего другого и не ожидала.
Эрагон нахмурился: он-то мечтал побыть с Арьей наедине, но понимал, что возражать или жаловаться ни в коем случае нельзя.
Под деревьями ночная тьма уже опутала все своими щупальцами, тянущимися из низин, из темных щелей меж валунами и из-под низко нависавших крыш. Тут и там мерцали похожие на драгоценные камни фонарики, отбрасывавшие лужицы света на тропинку. Эльфы любили пристраивать эти фонарики в самых неожиданных местах — то на ствол дерева, то на ветку, то на позеленевший валун.
Почти под каждым фонарем сидели эльфы — в основном в одиночку; пары встречались крайне редко. Некоторые из них, устроившись высоко на дереве, наигрывали на флейтах и свирелях сладкозвучные мелодии, другие просто безмятежно смотрели в небо. Один эльф работал на гончарном круге, вращая его с неизменной скоростью, из-под рук у него выходила изящная ваза. Рядом сидела кошка-оборотень Мод и внимательно следила за этим процессом. Глаза ее блеснули серебром, когда она перевела взгляд на Эрагона и Сапфиру, и эльф-гончар, проследив за ее взглядом, приветливо кивнул им, не прерывая своего занятия.
За деревьями Эрагон заметил другого эльфа — но мужчину или женщину, не понял, — сидевшего на корточках посреди ручья на здоровенном валуне. Эльф бормотал какое-то заклинание, держа в руках светящийся хрустальный шар и неестественно вывернув шею — видимо, чтобы поймать ускользающее видение, — но шар вскоре погас.
— А чем занимаются эльфы, — почти шепотом спросил Эрагон, стараясь никого не потревожить, — чтобы заработать на жизнь? Какую предпочитают выбирать профессию?
Арья так же тихо ответила:
— Мы обладаем достаточной магической силой, чтобы ничего не делать столько времени, сколько захочется каждому. Мы не охотимся и не возделываем землю; в общем, эльфы в основном занимаются тем, что совершенствуют определенные навыки в той области, которая в данный момент их интересует. Это может быть все что угодно. На свете существует очень немного таких вещей, ради которых нам приходится действительно потрудиться.
По тоннелю, образованному кустами кизила, увитого плющом, они прошли в закрытый внутренний дворик дома, со всех сторон окруженного стволами деревьев. Центр дворика занимала беседка, где притаились горн и наковальня; там также имелся такой набор кузнечных инструментов, которыми, по мнению Эрагона, смело мог бы воспользоваться даже могучий Хорст.
Но хозяйничала в этой своеобразной кузне какая-то эльфийка; в левой руке она держала над пылающими углями небольшие щипцы, а правой рукой качала мехи. Затем щипцы мелькнули в воздухе, и Эрагон заметил зажатое в них кольцо из раскаленной добела стали. Эльфийка щипчиками поменьше взяла это кольцо и продела в другое кольцо, присоединив к незаконченной стальной кольчуге, висевшей над наковальней; потом схватила молоток и одним ударом соединила разъятые концы кольца, подняв целый сноп искр.
Лишь тогда Арья осмелилась, подойдя поближе, промолвить почтительно:
— Атра эстерни оно тельдуин.
Эльфийка повернулась к ним; ее шея и щека снизу были подсвечены кровавым светом горна. Казалось, в кожу ее вделаны тоненькие проволочки — так густо покрывала его тончайшая паутина морщинок. Такой старой женщины здесь Эрагону среди эльфов видеть еще не доводилось. Эльфийка ничего не сказала Арье в ответ, хотя Эрагон прекрасно знал, что не ответить на приветствие — это самое настоящее оскорбление, тем более, если сама королевская дочь оказывает тебе честь, заговорив первой.
— Рюнёнэлда, — громко сказала Арья, — смотри, кого я привела к тебе! Это наш новый Всадник, Эрагон Губитель Шейдов.
— А я слышала, что ты умерла, — сказала старая Рюнён глухим прерывистым голосом, ничуть не похожим на звонкие голоса других эльфов. Этот голос напомнил Эрагону голоса стариков из Карвахолла, которые любят, сидя на крылечке дома, покурить трубочку и рассказать какую-нибудь байку.
Арья улыбнулась:
— Когда ты в последний раз покидала свой дом, Рюнён?
— Тебе бы следовало это знать! На праздник, устроенный в честь летнего солнцестояния — ты же сама заставила меня тогда присутствовать на пиру!
— Так это ведь три года назад было!
— Правда? — Рюнён нахмурилась; потом подошла к горну и накрыла угли ребристой крышкой. — Ну и что с того? Меня утомляют шумные компании и вся ваша бессмысленная болтовня! — Она сердито глянула на Арью. — А почему мы разговариваем на этом дурацком языке? Ты зачем этого мальчика сюда привела? Небось хочешь, чтоб я меч для него выковала? Ты же знаешь, я поклялась никогда больше не создавать никаких орудий убийства — ведь этот Всадник-предатель принес сделанным мною мечом столько бед и разрушений.
— У Эрагона уже есть меч, — успокоила ее Арья и показала старой эльфийке Заррок.
Рюнён с явным удивлением взяла меч в руки, нежно погладила винно-красные ножны, провела пальцем по черному символу, бережно обтерла рукавом рукоять и, ловко обхватив ее пальцами, выдернула клинок из ножен. Действовала она с уверенностью бывалого воина. Клинок она осмотрела очень внимательно, а потом так согнула лезвие обеими руками, что Эрагон испугался, как бы не сломался меч. Решительно взмахнув Зарроком над головой, Рюнён опустила его прямо на щипцы, лежавшие на наковальне, со звоном разрубив их пополам.
— Заррок, — ласково сказала Рюнён, обращаясь к мечу. — Я тебя хорошо помню. — Она покачала меч в руках, точно мать первенца. — Ведь я создала тебя совершенным, как солнечный свет. — Рюнён повернулась к Эрагону и Арье спиной и подняла глаза к узловатым ветвям, что тесно сплелись у нее над головой; рука ее по-прежнему ласково скользила по изгибам меча. — Всю жизнь я ковала мечи, из простой руды создавая порой настоящее чудо, а потом пришел ОН и все уничтожил. Все пошло прахом — столетия труда, чудесные образцы!.. Насколько я помню, на свете осталось всего четыре меча, сделанных мною. ЕГО меч, меч Оромиса и еще два — их бережно хранят в семьях, сумевших спастись от Вирдфеллов.
«Кто такие Вирдфеллы?» — набравшись смелости, мысленно спросил у Арьи Эрагон.
«Так у нас называют Проклятых», — тоже мысленно ответила она.
Рюнён повернулась к Эрагону:
— Теперь, значит, Заррок ко мне вернулся… Что ж, из всех моих творений именно его я меньше всего ожидала увидеть снова и уж тем более снова взять в руки. Как ты завладел мечом Морзана?
— Мне его подарил Бром.
— Бром? — Рюнён задумчиво вертела в руках меч. — Бром… Я его хорошо помню. Он еще умолял меня сделать ему новый меч взамен того, который он потерял в бою. И, если честно, мне очень хотелось ему помочь, но я тогда уже дала свою клятву. Мой отказ, помнится, страшно рассердил его. Оромису пришлось даже стукнуть его как следует, чтобы он потерял сознание, иначе он бы отсюда никогда не ушел.
Эрагон с интересом внимал этим подробностям.
— Твой меч отлично служил мне, Рюнёнэлда. Я бы давно уже мог погибнуть, если бы не Заррок. Им я убил шейда Дурзу.
— Правда убил? Что ж, значит, и этот меч все-таки нам послужил! — Сунув Заррок в ножны, Рюнён с явной неохотой вернула его Эрагону и, наконец, посмотрела на Сапфиру. — Привет тебе, Скулблака.
«И тебе привет, Рюнёнэлда».
Даже не подумав спросить у Эрагона разрешения, Рюнён подошла к Сапфире и постучала тупым коротким ногтем по чешуе у нее на плече. Она так и сяк поворачивала голову, словно желая проникнуть внутрь этой безупречной прозрачной синевы.
— Хороший цвет! — одобрила она в итоге. — Не то что у этих коричневых драконов, которые вечно кажутся грязными. Вообще-то, меч Всадника должен совпадать с цветом чешуи его дракона, и такой синий цвет отлично смотрелся бы в клинке… — Эта мысль, казалось, истощила все ее силы. Шаркая ногами, она вернулась к наковальне и уставилась на испорченные щипцы; похоже, даже на то, чтобы заменить их, сил у нее не осталось.
Эрагон чувствовал, что неправильно завершать разговор на такой печальной ноте, но никак не мог придумать, как тактично сменить тему. Но тут его внимание привлекла незаконченная кольчуга. Рассматривая ее, он с удивлением увидел, что каждое отдельное крошечное кольцо запаяно намертво. Поскольку крошечные звенья остывали чрезвычайно быстро, их следовало запаивать мгновенно, но до этого нужно было еще успеть присоединить их к уже сделанной части кольчуги. Такое, безусловно, было возможно лишь в том случае, если мастер обладал скоростью и точностью эльфа.
— Я никогда не видел ни одной кольчуги, равной твоим! — восхищенно заметил Эрагон. — Даже у гномов. И как только у тебя хватает терпения? Ведь колечки такие крохотные! Почему бы просто не воспользоваться магией и не избавить себя от столь кропотливого труда?
Он никак не ожидал, что его слова вызовут такой взрыв эмоций. Рюнён взъерошила свои коротко стриженные волосы и возразила:
— И тем самым лишить себя удовольствия, которое я получаю от работы? О да, каждый эльф, и я в том числе, может пользоваться магией для удовлетворения почти любого своего желания — некоторые так и поступают. Но разве тогда в жизни останется хоть какой-то смысл? Ну, вот чем, например, заполнить столько свободного времени? Скажи-ка, ты бы чем занялся?
— Не знаю, — признался Эрагон.
— Любой стремится делать то, что ему больше всего нравится. А если можно получить все, произнеся лишь несколько слов, любая цель теряет свой смысл. Ведь интересен лишь путь к цели, а не она сама. Это тебе маленький урок. Когда-нибудь и ты наверняка окажешься перед подобным выбором, если проживешь достаточно долго… А теперь ступайте! Устала я от ваших разговоров. — И с этими словами Рюнён откинула крышку с горна, вытащила новую пару щипцов и стала нагревать над угольями очередное колечко, усердно качая мехи и, казалось, полностью поглощенная этим занятием.
— Рюнёнэлда, — сказала ей Арья на прощание, — запомни: я непременно вернусь за тобой в канун Агэти Блёдрен.
В ответ послышалось невразумительное ворчание.
Ритмичный звон стали о сталь, похожий на смертный крик птицы в ночи, сопровождал их, пока они возвращались по зеленому тоннелю к дорожке. Оглянувшись, Эрагон увидел в конце тоннеля черный силуэт Рюнён, склонившейся над неярко светившимся горном.
— Неужели она выковала мечи для всех-всех Всадников? — спросил Эрагон.
— Конечно. И не только для них. Рюнён — величайший кузнец, какой когда-либо существовал на свете. Я подумала, что тебе стоит познакомиться с нею — ради нее и ради себя самого.
— И я очень тебе за это благодарен!
«А она всегда такая грубая?» — спросила Сапфира. Арья рассмеялась:
— Всегда. Для нее не существует ничего, кроме ее мастерства; она славится тем, что терпеть не может, когда ей мешают работать. Впрочем, ей легко прощают и грубость, и странные выходки — ведь ее изделиям нет равных.
Пока Арья отвечала Сапфире, Эрагон пытался разгадать, что означает выражение «Агэти Блёдрен». Он был уверен, что «блёдх» — это «кровь», и, стало быть, «блёдрен» должно означать что-то вроде «клятвы крови». А вот слова «агэти» он никогда не слыхал.
— Это значит «праздник», — пояснила Арья. — Мы устраиваем праздник Клятвы Крови каждые сто лет в день заключения мира с драконами. Вам обоим очень повезло, что вы как раз оказались здесь… — Брови Арьи, похожие на крылья птицы, вдруг сошлись на переносице, и она странно суровым тоном закончила: — Похоже, сама судьба об этом позаботилась.
И, весьма удивив Эрагона, она вдруг снова нырнула в лесную чащу. Он покорно последовал за ней. На этот раз она долго вела их по тропам, почти совсем заросшим травой и кустарником. Огни Эллесмеры давно уже исчезли за деревьями; вокруг был только темный лес, пропитанный, казалось, странной, непреходящей тревогой. Эрагон почти ничего не видел, и ему пришлось довериться Сапфире, чтобы не сбиться с тропы. Узловатые стволы деревьев толпились все теснее, грозя совсем сомкнуться. И когда Эрагон решил, что дальше им уж точно не пройти, деревья вдруг расступились, и они вышли на поляну, залитую ярким светом месяца, серпом висевшего над восточным краем леса.
Посреди поляны росла одинокая сосна. Не выше прочих своих сестер, но толщина ее поражала воображение — рядом с ней обычные сосны казались молодыми деревцами, которые легко может сломить любой сильный порыв ветра. Бугристые корни, расползаясь во все стороны от невероятно мощного ствола сосны, больше всего походили на одетые корой древесные вены, снабжающие кровью весь этот лес, отчего начинало казаться, что все здесь порождено одним этим деревом. Это поистине было сердце Дю Вельденвардена. Гигантское древо, подобно милосердному матриарху, хранило и защищало всех тех, кто укрылся под сенью его ветвей.
— Смотри! Это дерево Меноа, — прошептала Арья. — Под ним мы и устраиваем Агэти Блёдрен.
Эрагон почувствовал, как по виску его от волнения стекает холодная струйка пота: он вспомнил это имя. После того как Анжела предсказала ему в Тирме его судьбу, к нему подошел Солембум и сказал: «В урочный час, когда тебе понадобится оружие, ищи под корнями дерева Меноа. А когда покажется, что все потеряно и сил у тебя совсем не осталось, отправляйся к скале Кутхиан и произнеси вслух свое имя, чтобы открыть Склеп Усопших». Эрагон и представить себе не мог, что за оружие может быть спрятано под корнями этого дерева и как он станет искать его.
«Ты что-нибудь видишь?» — спросил он Сапфиру.
«Нет, но я думаю, что слова Солембума обретут какой-то смысл лишь тогда, когда мы сами поймем, что именно нам нужно».
Эрагон рассказал Арье о совете, который дал ему кот-оборотень, но — как и во время бесед с Аджихадом и Имиладрис — не стал раскрывать тайну пророчества Анжелы, ибо она касалась лишь его одного. Кроме того, он опасался, что Арья догадается о том, насколько он к ней неравнодушен.
Выслушав его, Арья сказала:
— Коты-оборотни редко предлагают помощь, но если уж предлагают, то ее нельзя оставлять без внимания. Насколько я знаю, под корнями Меноа нет никакого оружия; даже в наших песнях и легендах об этом не говорится ни слова. Что же касается скалы Кутхиан… Это название мне смутно знакомо — словно голос из полузабытого сна. Я наверняка слышала его прежде, хотя и не могу припомнить, где именно.
Когда они приблизились к дереву Меноа, внимание Эрагона привлекли полчища муравьев, ползавших по могучим корням. Видеть он мог лишь мелькание крошечных черных точек, однако урок Оромиса не прошел даром: он открыл ему возможность чувствовать жизнь окружающего мира и устанавливать с ним мысленную связь. Открыв свою душу, Эрагон устремился навстречу примитивному сознанию крошечного лесного народца, лишь мимоходом коснувшись сознания Арьи и Сапфиры.
И внезапно обнаружил рядом с собой некое громадное существо, тварь, безусловно способную мыслить и чувствовать и обладающую куда большим могуществом, чем у него, Эрагона. Даже обширнейшие мыслительные способности Оромиса, который так поддержал тогда Эрагона в Фартхен Дуре, казались карликовыми по сравнению с духовной мощью неведомого существа.
Казалось, сам воздух дрожит от напряжения, вызванного энергией и силой, исходящими от него. «Да ведь это же дерево!» — догадался вдруг Эрагон.
Да, источник он нашел безошибочно.
Четкие, неумолимые мысли дерева Меноа текли размеренно и неторопливо, точно ледник по гранитным скалам. Дерево не замечало ни Эрагона, ни — он был в этом уверен! — кого бы то ни было еще из живых существ, сновавших вокруг него. Его интересовала лишь жизнь того, что способно расти и цвести, ласкаемое солнечными лучами: кендыря и лилии, лиловой примулы и шелковистой наперстянки, желтой сурепки и дикой яблоньки, покрытой пурпурными цветами.
— Оно не спит! Оно все понимает! — невольно воскликнул Эрагон. Он был настолько потрясен, что даже заговорил в полный голос. — Оно обладает разумом! — Он точно знал: Сапфира тоже наверняка чувствует это; она склонила голову к дереву Меноа, точно прислушиваясь, потом взлетела и уселась на одну из его гигантских ветвей — шириной, наверное, с дорогу от Карвахолла до Теринсфорда, — свесив вниз хвост и грациозно им покачивая. Дракон, как птичка сидящий на ветке дерева, — вот уж действительно странное зрелище. Эрагон чуть не рассмеялся.
— Ну, естественно, оно не спит! — тихо сказала Арья. — А хочешь, я расскажу тебе историю дерева Меноа?
— Очень хочу!
В небе мелькнула какая-то белая вспышка, похожая на заблудшего призрака. Потом «призрак» опустился рядом с Сапфирой, воплотившись в белого ворона Благдена. Узкоплечий нахохлившийся ворон рядом со сверкающей драконихой напоминал несчастного скупца, чахнущего над своими богатствами. Приподняв бледную голову, ворон угрожающе крикнул: «Вирда!» И Арья стала рассказывать:
— Жила-была одна женщина по имени Линнея. В те времена пищи и вина было в изобилии, и до нашей войны с драконами тоже было еще далеко. Как и до нашего бессмертия — если только уязвимые существа из плоти и крови вообще могут быть бессмертны. Линнея старилась, не имея в утешение себе ни мужа, ни детей. Впрочем, она и не испытывала в них ни малейшей потребности, предпочитая занимать себя тем, что пела растениям, и считалась в этом деле непревзойденной мастерицей. И вот однажды в дверь ее дома постучался какой-то молодой человек. Он увлек ее словами любви, и любовь эта пробудила что-то в душе Линнеи. Она даже не подозревала о том, что способна испытывать подобные чувства. У нее возникло страстное желание непременно пережить то, чем она по незнанию так легко пожертвовала. А тут, казалось, сама судьба сделала ей великодушное предложение прожить жизнь во второй раз. Ну, как она могла отказаться! Линнея забросила свою работу и полностью посвятила себя молодому мужу. Некоторое время они были, пожалуй, даже счастливы.
Однако же молодой ее муж вскоре стал мечтать о супруге, больше подходившей ему по возрасту. И однажды ему понравилась красивая юная девушка. Он стал добиваться ее благосклонности и в итоге завоевал ее. И некоторое время тоже был с нею счастлив.
Когда Линнея обнаружила, что ее обманули, предали и бросили, она от горя чуть не сошла с ума. Ее возлюбленный поступил с ней хуже некуда: он дал ей отведать вкус полной жизни, а потом отнял у нее эту жизнь, даже не задумываясь о последствиях — точно петух, что перелетает от одной несушки к другой. И Линнея, застав мужа с другой женщиной, в ярости своей заколола его кинжалом насмерть.
Она понимала, что совершила страшное злодеяние и, даже если суд ее оправдает, все равно не сможет вернуться к той жизни, которую вела до замужества, ибо жизнь без любви утратила для нее и смысл, и радость. И Линнея пошла тогда к самому старому дереву в Дю Вельденвардене, прижалась к нему и запела, и в песне своей она стремилась слиться с деревом, позабыть все то, что связывало ее с соплеменниками. Три дня и три ночи пела она, и ей удалось осуществить свою мечту: она ушла из мира людей в мир своих горячо любимых растений, став единым целым с тем деревом. И с тех пор вот уже многие тысячи лет она бдительно сторожит эти леса… Так возникло дерево Меноа.
Арья умолкла, и они с Эрагоном уселись рядышком на изогнутом гигантском корне, вздыбившемся над землей футов на двенадцать. Эрагон, постукивая пятками по коре, думал: а не нарочно ли Арья рассказала ему эту историю? Не хочет ли она о чем-то предупредить его? Впрочем, возможно, это просто одно из невинных исторических преданий, которые так любят эльфы…
Однако его первоначальные подозрения превратились почти в уверенность, когда Арья спросила:
— Как ты думаешь, следует ли считать самого этого молодого человека виновным в случившейся трагедии?
— По-моему, — неуверенно начал Эрагон, понимая, что любой неуклюжий ответ может рассердить Арью и даже настроить ее против него, — он поступил жестоко… Но и эта Линнея, как мне кажется, перегнула палку. В общем, виноваты оба.
Арья так пристально посмотрела на него, что ему пришлось опустить глаза.
— Да, они не подходили друг другу, — сказала она.
Эрагон начал было спорить, но быстро умолк, понимая, что Арья права. И, не в силах противостоять ей, вынужден был признать это вслух.
А потом они долго молчали. Молчание скапливалось между ними, точно песок, сыпавшийся из гигантских песочных часов и постепенно превращавшийся в высокую гору, которую ни один из них не проявлял желания разрушить. На поляне пронзительно верещали цикады. Наконец Эрагон сказал:
— Мне кажется, ты очень рада, что наконец оказалась дома.
— Да, рада, — рассеянно ответила она, легко наклонилась и подобрала ветку, упавшую с дерева Меноа. Положив ее на колени, она принялась плести из длинных игл корзиночку.
Эрагон наблюдал за нею, чувствуя, как кровь горячей волной приливает к щекам, и надеясь, что месяц светит не слишком ярко и она не заметит, какого цвета у него лицо.
— А где же… ты живешь? — Эрагон просто заставил себя нарушить молчание. — У вас с Имиладрис есть свой замок или дворец?
— Мы живем в Доме Тиалдари. Это старинные владения моих предков, и находятся они в западной части Эллесмеры. Если хочешь, я покажу тебе наш дом. Мне это было бы очень приятно.
— Это было бы просто здорово! — Смятенные мысли Эрагона вдруг успокоились, и у него возник совершенно практический вопрос: — Арья, а у вас в семье есть еще дети?
Она покачала головой.
— Тогда, значит, ты единственная наследница эльфийского трона?
— Конечно. А почему ты спрашиваешь? — Похоже, его любопытство ничуть не раздражало ее.
— Я не понимаю, почему же тебе в таком случае позволили заниматься столь опасным делом — быть посланницей у варденов да еще возить яйцо Сапфиры отсюда в Тронжхайм и обратно? Ведь ты — принцесса, будущая королева.
— Ты хочешь сказать, что это слишком опасно для обычной женщины. Для вашей женщины. А я уже говорила тебе: я совсем не такая, как ваши беспомощные… самки. И вот что тебе никак не удается понять: мы, эльфы, относимся к нашим правителям совсем иначе, чем люди или гномы. Для нашего правителя высшая обязанность — по мере сил и возможностей всюду и везде служить своему народу. И если для этого нужно пожертвовать жизнью, мы с радостью приемлем эту необходимость как доказательство нашей преданности «очагу, Дому и чести», как говорят гномы. Если бы я погибла, выполняя свой долг, наследником престола стал бы другой эльф — у нас ведь немало столь же знатных Домов. Даже и сейчас мне никто не может приказать стать королевой, если я сочту это неприемлемым для себя. Мы не выбираем таких правителей, которые не желают посвятить себя этой миссии целиком. — Арья помолчала, явно колеблясь, потом подтянула колени к самому подбородку, положила на них голову и грустно прибавила: — У меня ушло много лет на то, чтобы отточить все эти аргументы в спорах с матерью. — Она снова умолкла, и с минуту на поляне слышалось лишь оглушительное пение цикад. Потом, словно стряхнув с себя тяжкие раздумья, она спросила: — Как идут твои занятия с Оромисом?
Эрагон в ответ буркнул что-то невнятное — не слишком приятные воспоминания о сегодняшних занятиях сразу же испортили ему настроение, отравив всю радость общения с Арьей. Больше всего ему хотелось сейчас заползти в постель, накрыть голову подушкой и заснуть, позабыв весь этот день, однако он все же взял себя в руки и сказал, тщательно выговаривая каждое слово:
— Оромисэлда, по-моему, чересчур совершенен. Он даже поморщился, так сильно Арья сжала вдруг его предплечье.
— Что у вас не так?
Он попытался высвободить руку.
— Ничего.
— Мы достаточно долго путешествовали вместе, Эрагон, чтобы я могла догадаться, когда ты счастлив, сердит… или страдаешь. Между вами явно что-то произошло. Если это так, ты просто обязан все рассказать мне! А я постараюсь как-то это исправить. Или, может, виновата твоя спина? Мы могли бы…
— Да нет, это не касается моего обучения! — Эрагону был неприятен этот разговор, но он заметил, что Арья искренне встревожена. — Пусть лучше тебе Сапфира расскажет. Спроси у нее.
— Я хочу услышать это от тебя, — тихо сказала Арья. И Эрагон, стиснув зубы, принялся рассказывать. Он говорил неуверенно, почти шепотом, описывая свою неудачную попытку медитации и проникновения в мысли других живых существ, а затем поведал Арье и о том, что ядовитым шипом сидело в его сердце: о своем злополучном «благословении».
Услышав об этом, Арья выпустила его руку и вцепилась в корень дерева Меноа так, что костяшки пальцев у нее побелели; казалось, она черпает в этом корне силы, помогающие ей взять себя в руки.
— Барзул! — вырвалось у нее.
Это ругательство особенно встревожило Эрагона: он никогда прежде не слышал от нее таких грубых слов. К тому же это выражение служило гномам не только проклятием; оно означало нечто, весьма в данном случае подходящее: «дурная судьба».
— Я, конечно же, знаю, что ты благословил ту сиротку в Фартхен Дуре, но мне и в голову не приходило, что могло случиться нечто подобное… Ох, Эрагон, ты уж прости меня за то, что я сегодня вытащила вас на эту прогулку! Я ведь не знала, что творится у тебя на душе. Тебе, должно быть, больше всего хотелось побыть одному.
— Нет, — сказал он. — Нет, и я очень благодарен тебе за то, что ты меня «вытащила на прогулку» и показала такие замечательные вещи! — Он улыбнулся, и Арья тоже нерешительно улыбнулась в ответ. Они еще немного посидели молча — две крошечные неподвижные фигурки у подножия гигантского дерева, — глядя, как плывет в небесах месяц, описывая дугу над спящим лесом, пока его не закрыли невесть откуда взявшиеся тучи. Наконец Эрагон нарушил молчание, высказав вслух свою заветную мысль: — Мне только очень хотелось бы знать, что же случилось с той девочкой!
Высоко над ними среди ветвей ворон Благден взъерошил свои белые, цвета слоновой кости, перья и пронзительно крикнул:
— Вирда!