Глава 39. Зачем ты сражаешься? — Книга Эрагон 2 — Возвращение

Будильник, который дал ему Оромис, гудел, как гигантский шмель. Эрагон раздраженно прихлопнул его ладонью.
Разбитое колено опухло; на нем расползался багровый синяк. Во всем теле еще чувствовались отголоски вчерашнего болевого приступа, а после эльфийской гимнастики «змея и журавль» ныли все мышцы. К тому же Эрагон охрип; из горла способен был вырваться лишь жалкий шепот. Но больше всего его тревожило то, что нанесенная Дурзой рана никак не желает заживать, а значит, боли будут повторяться. От подобной перспективы Эрагона даже слегка затошнило.
«После прошлого приступа прошло столько дней, — пожаловался он Сапфире, — что я уже начал надеяться, и тут, как назло, все снова началось. Наверное, мне просто везло, что боли так давно не возобновлялись».
Сапфира, вытянув шею, ткнулась мордой ему в плечо.
«Ничего, малыш, ты ведь не один, я всегда рядом и сделаю все, чтобы тебе помочь. — Он слабо улыбнулся в ответ, и она нежно лизнула его в щеку. — А теперь тебе пора идти».
«Я знаю».
Эрагон по-прежнему смотрел в пол, не имея ни малейшего желания двигаться. Потом все же заставил себя встать и пойти в ванную комнату, где тщательно вымылся и побрился. И вдруг он почувствовал, что кто-то пытается проникнуть в его мысли. Ни секунды не задумываясь, он установил мысленный барьер, полностью сосредоточившись на собственном большом пальце ноги. Но тут же в ушах у него прозвучал насмешливый голос Оромиса: «Восхитительно! Но это совершенно лишнее, уверяю тебя. Не забудь захватить с собой Заррок». И голос его умолк.
Эрагон судорожно вздохнул и сказал Сапфире:
«Мне нужно быть более осторожным. Окажись он моим врагом, я бы уже был полностью в его власти».
«Не был бы. Ведь я же рядом».
Собравшись, Эрагон убрал в стену закрывавшую люк мембрану и сел Сапфире на спину, бережно держа Заррок на сгибе руки.
Дракониха с шумом взметнулась в воздух, срезая углы и стрелой летя к скалам Тельнаира. С такой высоты было хорошо видно, какой ущерб нанесла ночная буря Дю Вельденвардену. Ни одного дерева в Эллесмере, правда, не упало, но чуть дальше, где магия эльфов несколько ослабевала, многие сосны ветер выворотил с корнем. Он и сейчас еще не совсем утих, заставляя спутанные ветви деревьев раскачиваться и тереться друг о друга, так что в лесу слышался целый хор скрипов и стонов. Плотный слой золотистой пыльцы устилал землю, осыпавшись с цветущих деревьев и трав.
В полете Эрагон с Сапфирой быстро обменялись знаниями, полученными вчера на занятиях. Он рассказал ей о муравьях и о некоторых особенностях древнего языка, а она поведала ему о нисходящих потоках воздуха и прочих опасных атмосферных и погодных явлениях и о том, как их избежать.
Таким образом, когда они приземлились и Оромис принялся задавать вопросы Эрагону о том, что вчера узнала Сапфира, а Глаэдр тем временем спрашивал Сапфиру о полученных Эрагоном знаниях, — оба оказались вполне на высоте.
— Очень хорошо, Эрагон-водхр, — с довольным видом сказал Оромис.
«Молодец, Бьяртскулар», — похвалил Сапфиру Глаэдр.
Как и в прошлый раз, Сапфира улетела с Глаэдром, а Эрагон остался на утесах, но на этот раз они с Сапфирой мысленной связи не прерывали, стараясь сразу усваивать те знания, которые получал каждый.
Когда драконы улетели, Оромис заметил:
— Что-то у тебя сегодня голос хриплый, Эрагон. Ты не болен?
— У меня опять спина болела.
— Сочувствую. — Оромис поднял палец и велел: — Подожди-ка здесь.
Он быстро прошел в дом и вскоре появился снова, и вид у него, надо сказать, был довольно воинственный: густые серебряные волосы развеваются на ветру, в руках сверкает бронзовый меч…
— Сегодня, — сказал он, — мы упражнения Римгара делать не будем и скрестим наши клинки, Наглинг и Заррок. Только не забудь затупить острие, как тебя учил Бром.
Больше всего Эрагону хотелось отказаться. Фехтовать не былю сил, но он не смог ни нарушить данный обет, ни продемонстрировать перед Оромисом отсутствие решимости. Заставив себя подавить страх перед возможной болью, он думал: «Наверное, именно это и значит — быть настоящим Всадником!»
Собрав все силы и волю в кулак, он постарался внушить себе это. А потом открыл свою душу навстречу магии. И сразу же почувствовал прилив сил.
— Гёлотх дю книфр! — приказал он, и мерцающая голубая звездочка возникла между его большим и указательным пальцем, пока он вел ими по лезвию Заррока.
Но едва скрестились их клинки, Эрагон понял, что уступает Оромису в мастерстве, как уступал до этого Дурзе и Арье. По людским меркам Эрагон был прекрасным фехтовальщиком, однако не мог соревноваться с теми, чья кровь была буквально пропитана магией. Рука его оказалась слишком слабой, а реакция — слишком замедленной. И все же это не остановило его. Он дрался на пределе собственных возможностей, хоть и чувствовал, что обречен на поражение.
Оромис испытывал Эрагона с помощью самых различных уловок, заставляя использовать весь имевшийся в его распоряжении набор ударов, контрударов и обманных трюков. Впрочем, все усилия Эрагона оказывались напрасными: он ни разу не сумел достать эльфа. А когда он, подражая Оромису, попытался полностью переменить тактику боя — ибо среди людей это наверняка сбило бы с толку даже самого закаленного воина, — то единственное, чего он добился, это довольно болезненного удара по ляжке.
— Быстрее переставляй ноги! — крикнул Оромис. — Тот, кто стоит столбом, в схватке неизменно погибает. А тот, кто гнется, как тростник, одерживает победу!
Сам же он в бою был просто великолепен — идеальное самообладание, безудержная воля к победе, бешеный натиск. Оромис прыгал, как кошка, разил, как цапля, и легко уходил от удара, изворачиваясь, как гибкая ласка.
Они сражались минут двадцать, и вдруг Оромис пошатнулся, лицо его исказила легкая гримаса. Эрагон, заметив знакомые симптомы, решительно бросился вперед, взмахнув Зарроком. Это было, конечно, подло с его стороны, но он отчаянно мечтал, воспользовавшись слабостью противника, хоть раз уколоть Оромиса.
Впрочем, Зарроку так и не удалось попасть в намеченную цель: Эрагон перенапряг спину, и боль, обрушившись без предупреждения, совершенно оглушила его.
Последнее, что он услышал, это зов Сапфиры: «Эрагон!»
К своему ужасу, Эрагон оставался в сознании в течение всей этой пытки, хотя и почти ничего не видел вокруг, чувствуя лишь, что в теле его огнем горит боль, которая с каждой секундой становится все сильнее, и проваливался в эту боль, как в вечность. И самое худшее — он ничего не мог сделать, чтобы прекратить или ослабить свои страдания. Оставалось только ждать…
Эрагон, задыхаясь, лежал в холодной грязи. Перед глазами стояла пелена. Он поморгал, отгоняя ее, и увидел Оромиса, сидевшего рядом с ним на скамеечке. С трудом заставив себя подняться, Эрагон, стоя на коленях, со смесью сожаления и отвращения рассматривал свою новую одежду, превратившуюся в грязную тряпку после того, как он катался от боли по земле. Волосы тоже были все в грязи.
Мысленно он чувствовал, что Сапфира прямо-таки источает сострадание. Она, видимо, уже давно ждала, когда он обратит на нее внимание, ибо он тут же услышал ее голос:
«Неужели ты в таком состоянии будешь продолжать урок?»
Этот вопрос как бы подорвал уверенность, еще остававшуюся у него в душе. Сапфира никогда прежде не выражала сомнений в том, что он преодолеет все трудности — ни в Драс-Леоне, ни в Гиллиде, ни в Фартхен Дуре, — сколько бы опасностей ни встречалось им на пути. Ее уверенность всегда придавала ему мужества. А теперь он вдруг почувствовал настоящий страх.
«Ты бы лучше сосредоточилась на своих занятиях», — буркнул он в ответ.
«Я лучше сосредоточусь на тебе».
«Оставь меня в покое!» Больше всего ему, точно раненому зверю, хотелось остаться в темноте и спокойно зализать свои раны. Сапфира умолкла, но связь с ним не прервала, и он даже слышал, что говорит ей Глаэдр; он рассказывал ей о тех травах, что вырастают на выжженных участках леса и очень полезны драконам для улучшения пищеварения.
Эрагон отряхнул волосы и пригладил их рукой; потом сплюнул и заметил, что слюна его обильно окрашена кровью.
— Язык прикусил, — пояснил он, ибо Оромис внимательно наблюдал за его действиями. Эльф кивнул и спросил:
— Может быть, тебя нужно подлечить?
— Нет.
— Что ж, прекрасно. Тогда приведи в порядок свой меч, вымойся и ступай на поляну к большому пню — послушаешь мысли леса; а когда перестанешь что-либо слышать, придешь ко мне и расскажешь, что узнал нового.
— Хорошо, учитель.
Сидя на пне, Эрагон обнаружил, что кипение мыслей и чувств мешает ему сосредоточиться и открыть душу, чтобы установить мысленную связь с обитателями низины. Впрочем, сейчас их мысли были ему совсем не интересны.
Но все же мир и покой, царившие вокруг, постепенно сгладили его сопротивление, свели на нет его упрямый гнев, и он не то чтобы почувствовал себя лучше, но в душе его появилось некое фаталистическое смирение. «Это моя судьба, и лучше приспособиться к ней, потому что в обозримом будущем мне явно не под силу изменить ее», — думал он.
Через четверть часа Эрагон уже вполне взял себя в руки и смог снова заняться изучением колонии рыжих муравьев, которую обнаружил вчера. Он также попытался понять, что еще происходит на поляне, как ему и велел Оромис.
Но пока это ему не слишком хорошо удавалось. Если он позволял мыслям какого-нибудь существа проникнуть в его душу, то перед ним тут же начинали мелькать тысячи новых образов и ощущений; они отталкивали друг друга и вспыхивали яркими промельками света и звука, прикосновения и запаха, боли и наслаждения. Объем обрушившихся на него сведений оказался поистине неподъемным. По привычке Эрагон переключался то на один предмет в этом нескончаемом потоке, то на другой, отвлекаясь ото всех остальных, пока не замечал, что слишком многое пропускает, и не возвращался к прежнему состоянию пассивного восприятия обрушившейся на него лавины знаний.
И все же муравьи интересовали его больше всего остального; он даже сумел узнать о них существенно больше — например, догадался, как различать их по половому признаку, и подсчитал, что огромная самка в центре муравейника откладывает яйца примерно каждую минуту. А последовав за отрядом муравьев вверх по стеблю шиповника, он получил весьма живую картину того, какие враги им угрожают: нечто, метнувшись из-под листка, убило одного из тех муравьев, с которыми был мысленно связан Эрагон, однако он не сразу сумел догадаться, что же представляло собой это существо, поскольку муравьи видели лишь его отдельные части и, в соответствии со своей природой, полагались больше на свое обоняние, чем на зрение. Видимо, с их точки зрения, на них напало чудовище размером с дракона, и если б они были людьми, то сказали бы, что у этого чудища такие же страшные огромные зубы, как решетка в крепостных воротах Тирма, а движения столь же быстры, как удар кнута.
Муравьи окружили неведомую тварь, точно пастухи взбесившуюся лошадь. Они бесстрашно бросались на нее, кусали за длинные узловатые ноги и мгновенно отбегали назад, пока чудовище не перемололо их своими железными челюстями. Все больше и больше муравьев вступало в бой. Они во что бы то ни стало стремились одолеть врага и ни разу не дрогнули, не отступили, даже когда двоих неизвестный зверь поймал и съел, а несколько муравьев упали с большой высоты на землю.
Это было отчаянное сражение, и ни одна из сторон не желала ни просить пощады, ни отступить хоть на пядь. Только бегство или победа могли теперь спасти маленьких бойцов от ужасной гибели. Эрагон, затаив дыхание, следил за этой схваткой, восхищенный отвагой муравьев и тем, что они продолжают сражаться, несмотря на такие увечья, которые людей уже лишили бы возможности сопротивляться. Их героическое поведение можно было бы воспевать в песнях и балладах.
А когда муравьи наконец стали одерживать верх, Эрагон не сдержался и закричал так громко, что перепутал всех птиц по соседству, и они с шумом взлетели со своих гнезд.
Из любопытства он мысленно вернулся в свое собственное тело и низко склонился над кустом шиповника, желая рассмотреть поближе мертвое «чудовище», оказавшееся, как ни странно, самым обыкновенным коричневым пауком с судорожно скрюченными лапками. Муравьи уже тащили его в муравейник себе на ужин.
Поразительно!
Эрагон хотел уже уходить, но вспомнил, что так и не обратил должного внимания на других обитателей полянки — насекомых и животных. Он закрыл глаза и как бы мысленно пробежал по сознанию нескольких десятков живых существ, стараясь запомнить как можно больше всяких подробностей. Это был, конечно, довольно жалкий трюк, но Эрагон здорово проголодался, да и отведенное для наблюдений время подошло к концу.
Когда он вошел в домик эльфа, тот спросил:
— Ну, как все прошло на этот раз?
— Учитель, я мог бы слушать день и ночь еще лет двадцать, но так и не узнать всего, что происходит на этой лесной поляне! — воскликнул Эрагон.
Оромис приподнял бровь.
— Ты делаешь успехи. — Впрочем, когда Эрагон описал все, чему стал свидетелем, он заметил: — Боюсь, правда, успехи эти пока недостаточны. Тебе нужно работать более усердно, Эрагон. Я знаю, ты можешь. Ты умен и настойчив, и у тебя есть все предпосылки, чтобы стать настоящим Всадником. Я понимаю, это довольно трудно, но нужно учиться оставлять в стороне все свои личные проблемы и сосредотачиваться исключительно на той задаче, которая перед тобой стоит в данный момент.
— Но я и так стараюсь изо всех сил!
— Нет, не изо всех. Я сразу пойму, когда ты будешь стараться изо всех сил. И узнаю тогда, на что ты действительно способен. — Оромис задумался. — Возможно, неплохо было бы тебе заниматься с кем-нибудь вместе, чтобы иметь возможность соревноваться с ним. Тогда-то мы и увидели бы, на что ты способен… Хорошо, я подумаю над этим.
И Оромис принялся накрывать на стол: извлек из буфета каравай только что испеченного хлеба и деревянный горшок масла из лесных орехов, которое эльфы умели отлично готовить, а потом доверху наполнил две миски горячим овощным рагу, тихо булькавшим в котле над очагом.
Эрагон с отвращением посмотрел на рагу; его уже тошнило от эльфийских кушаний. Он мечтал о мясе, рыбе или птице — о чем-нибудь сытном и ароматном, например, о куске жаркого, в который можно с наслаждением вонзить зубы. Ему осточертел этот вечный парад всевозможных растений.
— Учитель, — спросил он, чтобы отвлечься, — а зачем ты заставляешь меня медитировать? Для того, чтобы я научился понимать действия зверей и насекомых, или же с какой-то иной целью?
— А самому тебе разве ничего иного в голову не приходит? — Оромис только вздохнул, когда Эрагон энергично помотал головой. — Вот с новичками всегда так, особенно с людьми; мозг свой они тренируют в самую последнюю очередь, да и внимания на него обращают куда меньше, чем на свои мышцы. Спроси их об искусстве фехтования, и они перечислят тебе все удары, нанесенные во время поединка, состоявшегося месяц назад, но попроси их решить какую-нибудь иную задачку или ясно сформулировать свою мысль, и они… Вот сейчас, например, я был бы счастлив получить в ответ нечто большее, чем твой ничего не выражающий взгляд. Ты все еще совсем новичок в мире грамари — так в действительности следует называть магию, — но ты должен начинать учитывать возможности куда более полного ее применения.
— Но как?
— Представь себе на минутку, что ты Гальбаторикс и у тебя под началом все его громадные воинские ресурсы. Вардены уничтожили целую армию посланных тобой ургалов с помощью твоего главного врага — молодого Всадника и его дракона, который, как тебе известно, учился какое-то время у Брома, весьма опасного соперника, которого тебе так и не удалось победить. Тебе также известно, что силы противника сосредоточены сейчас в Сурде для возможного вторжения на твою территорию. При подобных условиях каков самый простой способ решения данной проблемы? Если, конечно, отринуть крайний вариант — верхом на драконе самому ринуться в бой?
Эрагон возил ложкой в почти остывшем рагу, обдумывая решение задачи.
— Мне кажется, — медленно начал он, — самое простое — это обучить военному делу специальный отряд магов. Им даже не нужно быть особенно могущественными, но они должны непременно принести мне клятву верности на древнем языке. Затем я бы приказал им проникнуть в Сурду и постараться там как бы раствориться, смешавшись с местным населением, и саботировать любые усилия варденов. Чуть позже я бы отдал им приказ отравить колодцы и убить Насуаду, короля Оррина и некоторых других ключевых руководителей повстанцев.
— И почему же Гальбаторикс до сих пор этого не сделал?
— Потому что до сих пор Сурда не представляла для него почти никакого интереса — ведь вардены в течение нескольких десятилетий жили в Фартхен Дуре, где у них была возможность изучить мысли каждого вновь прибывшего и определить, не двойную ли цель он преследует. А в Сурде они такой проверки осуществлять уже не могут — слишком это большая страна и слишком много в ней живет людей.
— Пожалуй, я готов с тобой согласиться, — кивнул Оромис. — Если Гальбаторикс не решится сам покинуть свое логово в Урубаене, то самая большая опасность, с которой тебе, видимо, придется столкнуться во время варденской войны, — это участие в ней его магов и колдунов. Ты знаешь не хуже меня, как трудно обороняться от магии, особенно если твой противник поклялся на языке древних любой ценой убить тебя. Он уже не станет завоевывать твою душу и разум, а просто произнесет заклинание, которое тебя уничтожит, даже если перед этим в течение нескольких мгновений у тебя еще будет возможность оказать ему сопротивление. Но ты не сможешь даже почувствовать присутствия твоего убийцы, если не будешь знать, кто он и где находится.
— Значит, не всегда так уж обязательно управлять мыслями своего врага?
— Порой — да. Но подобного риска лучше избежать. — Оромис помолчал, проглотил несколько ложек рагу и спросил: — Скажи, как в столь сложной ситуации ты бы стал защищаться от неведомых врагов, способных уничтожить любые меры предосторожности и убить одним лишь словом, брошенным как бы невзначай?
— Я пока не знаю, как сделать это… — Эрагон умолк, не решаясь высказать свое предположение, потом улыбнулся и сказал: — Но, мне кажется, если я буду знать, что думают ВСЕ люди вокруг меня, то смогу почувствовать и мысли того, кто желает мне зла.
— Это и есть ответ на твой самый первый вопрос, — сказал Оромис. — Медитация приучает мозг искать и использовать даже мельчайшие недостатки в восприятии твоих врагов.
— Но ведь любой маг сразу поймет, что я проник в его мысли!
— О да! Но большая часть людей даже не догадается об этом. А что касается магов, то они поймут, и будут бояться, и будут всячески защищать свои мысли, и ты благодаря их страху сразу же узнаешь, кто они и где они.
— Но разве это не опасно, оставлять свое сознание открытым? Ведь если в твои мысли вторгнется враг, он может совершенно ошеломить тебя, а то и подчинить себе.
— Это все же менее опасно, чем быть слепым по отношению к окружающему миру.
Эрагон кивнул и глубоко задумался, время от времени ударяя ложкой о край своей миски. Потом вдруг сказал:
— Нет, все-таки это неправильно!
— Вот как? Объясни, почему.
— А как же внутренняя, личная жизнь? Бром учил меня никогда не проникать в чужие мысли без чрезвычайной на то необходимости… Да и мне самому не по себе из-за того, что нужно украдкой читать чужие мысли, выведывать чужие тайны… тайны, которые мы имеем полное право хранить только в своей душе. — Эрагон склонил голову набок, пытливо глядя на эльфа. — Почему же Бром ничего не сказал мне, если это так важно? Почему он сам не научил меня этому?
— Бром учил тебя только тому, — сказал Оромис, — что при тогдашних обстоятельствах казалось ему наиболее для тебя доступным и необходимым. Проникновение в чужие мысли может порой превратиться в дурную привычку у тех, кто обладает злокозненной натурой или жаждет власти. Будущих Всадников раньше этому не учили до тех пор — хотя мы заставляли их, как и тебя, подолгу медитировать, — пока не убеждались, что они достаточно созрели, чтобы противостоять искушению.
Это действительно вторжение в личную жизнь, и ты узнаешь благодаря этому множество таких вещей, которых предпочел бы никогда не знать. Но и это знание во благо — и тебя самого, и всех варденов. Я по собственному опыту могу сказать: именно это более всего способно помочь тебе понять, что движет людьми. А понимание — это и есть проникновение в душу, сострадание, сочувствие даже самому отвратительному нищему в наимерзейшем из всех городов Алагейзии.
Некоторое время оба молчали. Затем Оромис спросил:
— Можешь сказать мне: каково самое важное для нас качество?
Это был серьезный вопрос, и Эрагон довольно долго обдумывал ответ, прежде чем решился сказать:
— Решимость.
Оромис разломил кусок хлеба своими длинными белыми пальцами и промолвил:
— Я могу понять, почему ты пришел к такому заключению, — решимость отлично служила тебе во время всех твоих приключений. Но это не так. То есть я хотел спросить: что важнее всего при выборе наилучшего способа действий при любой ситуации? Решимость — качество, весьма распространенное и среди людей туповатых, даже глупых, а не только среди тех, кто обладает блестящими умственными способностями. Так что, увы, решимость — это совсем не то, что мы ищем.
Эрагон решал эту задачу так, словно подбирал ключ к загадке, подсчитывая количество слов и произнося их шепотом, чтобы понять, рифмуются ли они и нет ли в них скрытого смысла. К сожалению, загадками он никогда не увлекался и никогда не получал наград во время ежегодных состязаний по загадыванию загадок в Карвахолле. Он всегда слишком буквально подходил к ответам на спрятанные в загадках вопросы — результат чересчур практического воспитания Гэрроу.
— Мудрость, — наконец сказал он. — Мудрость — вот самое главное свойство!
— Неплохо, но я опять-таки скажу «нет». А ответ на этот вопрос — логика. Или, иначе говоря, способность к аналитическому мышлению. Если ее применять правильно, она вполне способна заменить нехватку мудрости, вполне простительную по молодости лет, ведь мудрость приобретаешь лишь с возрастом и опытом.
Эрагон нахмурился:
— Да, конечно, но разве обладать добрым сердцем не важнее, чем способностью мыслить логически? Чистая логика может привести к выводам, которые неверны с точки зрения этики, но если ты обладаешь высокой моралью и чувством справедливости, то наверняка постараешься не совершать постыдных поступков.
Узкая, как лезвие бритвы, улыбка изогнула губы Оромиса.
— Ты путаешь одно с другим. Я хотел узнать лишь, что является наиболее важным инструментомдля проявления человеком или представителем другого народа своих душевных качеств — но вне зависимостиот того, хорош этот человек или плох. Я согласен, очень важно обладать добродетельной натурой, но я также уверен, что если выбирать между тем, дать ли человеку благородство души или же научить его ясно мыслить, то лучше второе. Слишком много проблем в этом мире создали существа, обладавшие благородной душой, но весьма затуманенным разумом.
История множеством примеров доказывает, что многие из тех, кто был совершенно убежден в правоте своих поступков, на самом деле совершали страшные преступления. Помни, Эрагон: никто не захочет самого себя считать мерзавцем, и лишь очень немногие способны принять решение, которое сами же считают ошибочным. Тебе может не нравиться сделанный тобой выбор, но ты все равно будешь его защищать, ибо даже при самых худших обстоятельствах веришь, что только так и можно было поступить в тот или иной конкретный момент.
И одно лишь то, что ты человек достойный, отнюдь не является гарантией единственно правильных действий с твоей стороны; напротив, не думать так — единственная наша защита от демагогов и безумия толпы и самый надежный наш провожатый на изменчивом жизненном пути, который и должен в итоге привести нас к умению мыслить ясно и разумно. Логика никогда тебя не подведет, если только ты не пребываешь в неведении относительно последствий своих деяний — или же сознательно не пренебрегаешь ими.
— Но если эльфы обладают столь развитой логикой, — сказал Эрагон, — то у вас должна быть полная согласованность во всем, что вам предстоит сделать.
— Едва ли это возможно, — возразил Оромис. — Как и у всякого народа, у нас существует огромное количество жизненных принципов, и в результате мы зачастую приходим к совершенно различным выводам даже в абсолютно схожих ситуациях. Выводам, которые, должен добавить, верны с логической точки зрения каждого конкретного индивида. И потом, как бы я ни хотел, чтобы это было иначе, но далеко не все эльфы должным образом тренируют и развивают свои мыслительные способности.
— И как же ты намерен научить меня этой вашей логике, мастер Оромис?
Улыбка Оромиса стала шире.
— С помощью самого древнего и самого эффективного способа: споров. Я буду задавать тебе вопрос, а ты будешь искать ответ и аргументировать свою позицию. — Он подождал, когда Эрагон снова наполнит свою миску рагу, и задал первый вопрос: — Ну, например: зачем ты сражаешься с Империей?
Столь неожиданная смена темы застала Эрагона врасплох, хотя он и подозревал, что именно этот вопрос Оромис и намеревался задать ему с самого начала.
— Как я и говорил раньше: чтобы помочь тем, кто страдает от гнета Гальбаторикса, а еще, хотя и в меньшей степени, из личного чувства мести.
— Значит, ты борешься с ним из общечеловеческих соображений?
— Что это значит?
— Это значит, что ты сражаешься ради того, чтобы помочь тем народам, которым Гальбаторикс уже принес много горя, и чтобы не дать ему принести горе и другим народам.
— Именно так, — согласился Эрагон.
— Ага. Но тогда ответь мне вот на какой вопрос, мой юный Всадник: не принесет ли твоя война с Гальбаториксом больше горя, чем сможет предотвратить? Ведь большая часть людей в Империи живет не так уж плохо, их почти не касаются последствия безумных поступков ее правителя. Как же ты сможешь оправдать вторжение на их земли армий, уничтожение их домов и гибель их сыновей и дочерей?
У Эрагона даже дыхание перехватило; его поразило уже то, что Оромис задает ему такой странный вопрос — ведь Гальбаторикс есть самое настоящее Зло! Однако ответить на этот вопрос оказалось не так-то легко. Эрагон понимал, что правда на его стороне, но не мог этого доказать.
— Разве ты, учитель, не считаешь, что Гальбаторикс должен быть свергнут?
— Вопрос не в этом. Это не подлежит сомнению.
— Значит, ты все-таки считаешь, что это так, верно? — упорно продолжал Эрагон. — Посмотри, что он сделал с Всадниками!
Оромис обмакнул хлеб в рагу, но есть не стал, позволив Эрагону выпустить пары, а потом, миролюбиво сложив руки на коленях, спросил:
— Я тебя огорчил? — Да.
— Ясно. Ну что ж, в таком случае подумай еще над моим вопросом, пока не отыщешь на него правильный ответ. И я очень надеюсь, что ответ твой будет достаточно убедительным.