Глава 46. Истоки мудрости — Книга Эрагон 2 — Возвращение

Дни, проведенные Эрагоном в Эллесмере, сливались в непрерывную череду, ибо время было не властно над этим городом в сосновом лесу, и казалось, лето здесь никогда не кончится, хотя вечера и стали длиннее, наполняя леса густыми тенями. Цветы, свойственные всем временам года, цвели здесь, повинуясь магии эльфов и питаясь теми волшебными чарами, которыми дышало все вокруг.
Эрагон очень полюбил прекрасную тихую Эллесмеру, ее изящные дома, растущие прямо из деревьев, ее тревожащие душу песни, что звучали здесь в сумерки, ее дивные произведения искусства, таившиеся за стенами домов и садов, и даже излишне самовлюбленных эльфов, у которых задумчивость странным образом сочеталась с приступами бурного веселья.
Дикие животные в Дю Вельденвардене не испытывали ни малейшего страха перед охотниками. Эрагон часто видел из своего «орлиного гнезда», как какой-нибудь эльф ласкает крупного оленя или лису или что-то шепчет застенчивому медвежонку, случайно забредшему на край поляны, где обитают двуногие существа. Некоторых животных ему, впрочем, так и не удалось увидеть. Они появлялись только ночью, и Эрагон не раз слышал, как они ходят и тихо перекликаются в чаще, но стоило ему сделать хоть шаг в их сторону, и они тут же убегали. Один раз, правда, он успел мельком заметить какое-то существо, похожее на покрытую мохнатой шерстью змею, а однажды — что-то вроде призрака: женщину в белом платье, чье тело извивалось и расплывалось, а потом и вовсе исчезло, и на месте женщины оказалась волчица, скалившая зубы, словно в усмешке.
При любой возможности Эрагон и Сапфира старались побольше узнать об Эллесмере. «На разведку» они ходили одни или в обществе Орика, ибо Арья больше никогда их не сопровождала. И Эрагону больше ни разу не удалось даже просто поговорить с нею после того дня, когда она разбила его фэйртх. Он изредка видел ее, скользящую меж деревьев, но как только он подходил ближе — ему очень хотелось извиниться перед нею, — она исчезала, оставив его в одиночестве среди древних сосен. Наконец Эрагон понял, что придется действовать более решительно, если он хочет как-то наладить отношения с нею. Однажды вечером, нарвав букет цветов, росших вдоль дорожки у его дерева, он пошел к Дому Тиалдари и спросил у одного из эльфов, как ему отыскать Арью.
Ее покои Эрагон нашел довольно быстро. Дверь была открыта, но на его стук никто не ответил, и он, помедлив немного и прислушиваясь, не идет ли кто, вошел в изысканно убранную гостиную, всю увитую вьюнками. Одна дверь из гостиной вела в небольшую спальню, а другая — в кабинет. На стене висели два фэйртха: портрет какого-то очень сурового и гордого эльфа с серебристыми волосами — Эрагон догадался, что это, по всей видимости, король Эвандар, — и еще один портрет, на котором был изображен совсем еще молодой эльф, совершенно Эрагону незнакомый.
Эрагон послонялся по комнатам, все разглядывая, но ни к чему не прикасаясь. Он наслаждался каждым глотком личной жизни Арьи, пытаясь как можно лучше понять, что составляет ее интересы и увлечения. Рядом с ее постелью висел хрустальный шар с искусно вделанным в него темным цветком «Утренней славы»; на ее письменном столе аккуратными рядами расположились свитки явно делового предназначения. Эрагон прочитал несколько названий: «Осилон: отчет о нынешнем урожае», «Действия противника», замеченные со сторожевой башни Гиллида». На подоконнике распахнутого окна стояли три миниатюрных деревца, выращенных в виде трех иероглифов древнего языка: «мир», «сила» и «мудрость». Рядом с деревцами лежал листок бумаги с недописанным стихотворением; многие слова были зачеркнуты, а сверху написаны другие; на полях также имелось множество пометок и исправлений, и Эрагон не сразу сумел разобрать текст:

Светлою звездной ночью Озера гладь серебрится В чаще лесной потаенной. И темноствольные сосны В озеро молча глядятся.
И падает камень тяжелый, Лунную гладь разбивая, И исчезает лик светлый И темноствольные сосны, Что в озеро молча гляделись.
Осколки и стрелы света Пронзают спокойные воды, В которых луна отражалась И темноствольные сосны, Что здесь на страже стояли.
Тревожно трепещут тени, И занавес ночи тяжелый На озеро упадает…

Подойдя к маленькому столику у входа, Эрагон положил свой букет и уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг замер: в дверях стояла Арья. Она явно была удивлена его появлением здесь, но, как всегда, постаралась скрыть свои чувства под обычной безучастно-спокойной маской.
Они молча смотрели друг на друга.
Эрагон снова взял в руки букет и робко протянул ей.
— Я, конечно, не умею выращивать новые цветы, как Фаолин, но эти цветы — самые настоящие и самые лучшие из тех, какие я сумел найти.
— Я не могу принять их, Эрагон.
— Но ведь это… совсем не такой подарок, как ты думаешь. — Он помолчал. — Я понимаю, оправдываться глупо, но ведь я тогда не понимал, что мой фэйртх может поставить тебя в такое сложное положение. И я от всей души прошу тебя: прости мою невольную ошибку. Я ведь просто хотел создать фэйртх, изобразить нечто прекрасное; у меня и в мыслях не было ничего иного. Я отлично понимаю, Арья, сколь важны мои занятия. Тебе не стоит опасаться, что я могу пренебречь ими, пытаясь за тобой ухаживать. — Эрагон покачнулся и оперся о стену — от напряжения голова у него так кружилась, что он едва держался на ногах. — Собственно, это все, что я хотел сказать тебе.
Арья довольно долго смотрела на него, потом медленно протянула руку, взяла букет и поднесла к лицу, не сводя с него глаз.
— Это действительно настоящие цветы, — сказала она, оглядела его с некоторой тревогой с головы до ног и снова посмотрела ему прямо в глаза. — Ты был болен?
— Нет. Просто спина меня каждый день донимает.
— Я слышала, что ты нездоров, но не думала, что настолько…
Эрагон рывком отлепился от стены.
— Мне пора идти.
— Погоди.
Арья подвела его к распахнутому окну и предложила присесть на мягкую скамью, полукругом выступавшую из стены. Затем она достала из буфета две чашки, положила в них сушеные травы, наполнила чашки водой и приказала: «Кипи!» Через несколько мгновений ароматный чай был готов.
Арья подала одну чашку Эрагону, и он благодарно сжал ее в руках, чувствуя странный озноб. В открытое окно было видно, как эльфы внизу прогуливаются по дорожкам королевского сада, беседуют и напевают песни. В сумеречном воздухе мелькали уже десятки светлячков.
— Как бы мне хотелось… — неуверенно начал Эрагон, — чтобы так было всегда! Здесь так тихо и так хорошо!
Арья молча помешивала чай. Потом спросила:
— А как поживает Сапфира?
— Хорошо. А ты как?
— Готовлюсь к возращению. Вардены меня, наверное, заждались.
Эрагон встревожился:
— Когда?
— После праздника Агэти Блёдрен. Я что-то слишком долго бездельничаю, хотя, если честно, уходить мне не хочется. Да и королева просила меня задержаться еще… К тому же я никогда еще не присутствовала на праздновании Клятвы Крови, хотя это один из самых важных наших ритуалов. — Арья опять очень внимательно посмотрела на Эрагона. — Неужели Оромис ничего не может сделать, чтобы облегчить твои страдания?
Эрагон осторожно пожал плечами:
— Насколько я знаю, он испробовал уже все средства.
Некоторое время оба молчали, прихлебывая чай и глядя в окно на гулявших в саду эльфов.
— Но, несмотря на боли, занятия твои, кажется, идут успешно? — спросила Арья.
— Да, вполне. — Вновь последовало молчание. Потом Эрагон поднял лежавший на подоконнике листок с написанными ее рукой стихами и сделал вид, что читает эти строки впервые. — Ты часто пишешь стихи?
Арья протянула руку, взяла у него листок и мгновенно свернула в трубку, чтобы не было видно написанного.
— У нас существует обычай: каждый, кто принимает участие в празднике Клятвы Крови, должен принести туда стихотворение, или песню, или еще какое-нибудь произведение искусства, созданное им самим, и разделить его с присутствующими. Я еще только начала работать над этой поэмой.
— По-моему, это очень красивые стихи.
— Если бы ты был лучше знаком с поэзией…
— А я уже неплохо с нею знаком и прочел немало стихов.
Арья помолчала, потом, опустив голову, сказала:
— Ты прости меня. Ты уже совсем не тот, каким я впервые увидела тебя в Гиллиде.
— Это верно. Я… — Эрагон умолк, крутя в руках чашку и пытаясь подыскать нужные слова. — Арья… ты довольно скоро уезжаешь отсюда, и я вряд ли смогу избавиться от чувства стыда, если этот наш разговор все же станет последним. Разве мы не можем видеться хоть изредка, как раньше? Ты ведь еще многое могла бы показать нам с Сапфирой…
— Это было бы неразумно, — сказала она ласково, но твердо.
Эрагон в отчаянии вскинул на нее глаза.
— Неужели за свою неосторожность мне придется заплатить дружбой с тобой? Я ничего не могу поделать с теми чувствами, которые питаю к тебе, но лучше мне умереть от клинка Дурзыг чем позволить собственной глупости разрушить те замечательные отношения, что существовали меж нами. Я слишком высоко ценю твое расположение и готов всем пожертвовать ради него.
Арья неторопливо допила чай и лишь после этого ответила:
— Хорошо. Только сперва подождем немного — посмотрим, что принесет нам будущее. Я ничего не обещаю, ибо сейчас очень занята, и у меня может просто не хватить времени. Но я постараюсь, чтобы хватило.
Эрагон понимал: это почти примирение, которого он так хотел добиться, и был ей безумно благодарен.
— Разумеется, Арья Свиткона, я готов ждать, — сказал он и поклонился.
Они обменялись еще несколькими ничего не значащими вежливыми фразами, но было ясно: сегодня Арья уже сказала ему все, что хотела. И Эрагон с возродившейся надеждой поспешил к Сапфире. «Ну что ж, — думал он, — теперь пусть за нас все решает судьба».
Вернувшись домой, он с легкой душой уселся читать последний из данных ему Оромисом свитков.
Сунув руку в висевший на поясе мешочек, Эрагон вытащил сделанный из мыльного камня флакон с нальгаском — смесью пчелиного воска и масла из лесных орехов — и смазал себе губы, чтобы защитить их от холодного ветра, бившего ему прямо в лицо. Затем убрал флакон в мешочек и снова крепко обхватил Сапфиру за шею, прикрывая лицо локтем от влажного прикосновения густого тумана. Они летели сквозь облака, и Эрагон слышал лишь неустанное хлопанье драконьих крыльев. Наконец Глаэдр взмыл выше облаков и полетел чуть быстрее; Сапфира тут же устремилась за ним.
Их путь лежал на юго-запад, и летели они уже с рассвета, а теперь давно миновал полдень. Впрочем, полет был веселым: Сапфира и Глаэдр то и дело устраивали между собой шутливые поединки, во время которых Эрагону приходилось не только ноги, но и плечи крепить ремнями к седлу, чтобы не вылететь из него во время этих воздушных акробатических упражнений, вызывавших ёканье под ложечкой. Из-за влажного воздуха узлы на ремнях затягивались туго, и, чтобы освободить конечности, Эрагону приходилось развязывать их зубами.
Полет завершился близ четырех гор, стоявших рядом и возвышавшихся над лесом; впервые за время своего пребывания в Дю Вельденвардене Эрагон увидел горы. Одетые в снеговые шапки, исхлестанные всеми ветрами, они уходили высоко за облака своими вершинами и хмуро посматривали на солнце из-под выступов-бровей; кстати, солнце на такой высоте совершенно не грело.
«Эти горы такие маленькие по сравнению с Беорскими!» — заметила Сапфира.
Как и во время занятий медитацией, Эрагон открыл душу навстречу окружающему миру, стараясь проникнуть в мысли каждого предмета и каждого живого существа, пытаясь определить того, кто хотел бы причинить ему зло. Это уже начинало входить у него в привычку. Он «слышал» мысли сурка, укрывшегося глубоко в теплом уютном гнездышке, и мысли птиц в ветвях деревьев — воронов, поползней, ястребов, — а также мысли шустрых белок. Он «слышал» мысли горных змей, извивавшихся в траве у подножия скал и охотившихся на мышей, и мысли множества насекомых, сновавших вокруг.
Сапфире пришлось подождать, пока Эрагон спустится на голую вершину и немного отойдет от края, чтобы и ей хватило места приземлиться. Каменистая горная осыпь перед ними казалась ярко-желтой от сплошь покрывавших ее жестких лишайников. А над ними нависал совершенно черный утес. Он, казалось, выполнял одновременно роль сторожевой башни и преграды для нависшей чуть выше шапки голубого льда, который постанывал и поскрипывал под ударами ветра, время от времени роняя вниз звонкие осколки.
«Эта гора носит имя Фионула, — сказал Глаэдр. — А ее братьев зовут Этхрундр, Мероговен и Гриминсмал. У каждого своя собственная история, и я расскажу вам их на обратном пути. А теперь поговорим о цели нашего сегодняшнего путешествия. Я хочу поведать вам о происхождении тех тесных уз, — что связывают драконов, эльфов и несколько позднее присоединившихся к ним людей. Вы уже кое-что об этом знаете — да и я не раз намекал Сапфире на особые отношения между этими тремя народами, — однако пришло время вам узнать суровый и глубочайший смысл вашего партнерства, чтобы вы могли хранить и поддерживать эти священные узы, когда нас с Оромисом больше не будет на свете».
«Учитель, скажи…» — мысленно обратился к Глаэдру Эрагон, кутаясь в плащ и тщетно пытаясь сохранить тепло.
«Что, Эрагон?»
«А почему Оромис сегодня не с нами?»
«Потому, — пророкотал в его ушах голос Глаэдра, — что это моя обязанность — и это всегда было обязанностью самого старшего из драконов — донести до нового поколения Всадников всю важность их роли и их положения в мировом сообществе. А кроме того, Оромис не настолько здоров, как вам, возможно, представляется».
Скалы застонали и зашептались, когда Глаэдр стал умащиваться на них. Положив свою великолепную голову на землю и вытянув шею, он долго и пристально изучал Эрагона и Сапфиру одним своим золотистым глазом, круглым и блестящим, величиной с большой круглый щит. Серые клочья дыма выползали из его ноздрей, и их тут же уносило порывами холодного ветра.
«Кое-что из того, что я намереваюсь вам поведать, — начал Глаэдр, — довольно широко известно; такими знаниями обладают и эльфы, и Всадники, и даже кое-кто из людей. Впрочем, образованных людей я знавал очень и очень немного. Однако же большая часть этих знаний была доверена лишь руководителю ордена Всадников, горстке избранных эльфов и тогдашнему правителю людского племени. Драконы, разумеется, знали всё.
А теперь, дети мои, слушайте. Когда драконы и эльфы заключили мир и война закончилась, был создан орден Всадников, дабы помешать возникновению подобных разногласий между двумя нашими народами. Королева эльфов Тармунора и тот дракон, что был избран в качестве нашего представителя, имя которого… — Он умолк и мысленно передал Эрагону несколько впечатляющих картин прошлого: длинный белый драконий зуб, выигранные и проигранные битвы, бесчисленные Шрргн и Награ, съеденные драконами, двадцать семь отложенных яиц и девятнадцать детенышей, которые смогли вырасти и стать взрослыми. — Имя которого невозможно выразить звуками ни одного языка на свете, решили, что обычного мирного договора будет недостаточно. Подпись на документе для драконов почти ничего не значит — слишком густая и горячая у нас кровь, и по прошествии какого-то времени стало бы неизбежным новое наше столкновение с эльфами, как тысячелетие спустя это произошло с гномами. Но, в отличие от гномов, эльфы, как и мы, не могли позволить себе снова воевать друг с другом. И мы, и они были слишком могущественны, и новая война непременно закончилась бы уничтожением обоих наших народов. И мы решили: единственный способ как-то предотвратить это и выковать между нами действительно нерушимый мир — это связать драконов и эльфов с помощью магии».
Эрагон ничего не мог с собой поделать — у него зуб на зуб не попадал от холода; и, видимо, заметив, что его бьет озноб, Глаэдр с затаенной улыбкой мысленно сказал Сапфире: «Очнись от своих грез, Сапфира, и поскорее нагрей огнем своего дыхания один из этих камней, пока твой Всадник окончательно не замерз».
Сапфира встрепенулась, выгнула шею, и струя голубоватого пламени ударила сквозь ее стиснутые клыки прямо в ближайший валун, сжигая лишайники, испускавшие горьковатый дымок. Воздух над камнем так нагрелся, что над ним дрожало марево. Эрагону пришлось отвернуться. Он мысленно чувствовал, как в этом адском пламени сгорают, мгновенно превращаясь в ничто, спрятавшиеся под камнями насекомые. Минуты через две Сапфира, щелкнув челюстями, захлопнула пасть, оставив вокруг них довольно большой круг из раскаленных докрасна камней.
«Спасибо», — поблагодарил ее Эрагон и, присев у края круга, стал греть над камнями руки.
«Помни, Сапфира: нужно непременно направлять струю огня языком, чтобы точнее попадать в цель, — заметил Глаэдр и продолжил свой рассказ: — Итак, мудрейшим из эльфийских магов понадобилось целых девять лет, чтобы создать нужное заклинание, после чего эльфы и драконы встретились в Илирии. Собственно, эльфами была создана, так сказать, структура заклятия, а драконы вдохнули в него силу. Благодаря применению этих чар души эльфов и драконов оказались сплавлены воедино. Это объединение переменило нас. Мы, драконы, выиграли возможность пользоваться языком и другими ловушками цивилизации, а эльфы разделили с драконами их долгую жизнь, ибо прежде жизни их были почти столь же коротки, как и у людей. В конце концов, более всего подпали под воздействие чар сами эльфы. Наша магия, магия драконов — а она пронизывает все наше существо, — передалась эльфам и со временем придала им нынешние силу и изящество, которыми они вечно хвастаются. На людей, правда, эти чары подействовали уже не так сильно, поскольку люди подпали под их воздействие многие годы спустя. И все же, — глаза Глаэдра сверкнули, — они сумели значительно облагородить род людской, ведь те представители вашего народа, что высадились некогда на берегах Алагейзии, были всего лишь грубыми варварами. Впрочем, с тех пор, как пала власть Всадников, люди стали утрачивать былое благородство».
«А гномы оказывались когда-либо под воздействием этого заклинания?» — спросил Эрагон.
«Нет, и именно поэтому никогда не существовало ни одного Всадника-гнома. Они недолюбливают драконов, как, впрочем, и мы их. К тому же идея объединения с нами им всегда казалась отталкивающей. Возможно, это и к счастью, что они не присоединились к нашему союзу, ибо их народ не пережил того упадка, какой выпал на долю людей и эльфов».
«Так уж и упадка, учитель?» — переспросила Сапфира, и в голосе ее Эрагону отчетливо послышалось поддразнивание.
«Да, именно упадка. Если страдает один из наших трех народов, страдают и все остальные. Убивая драконов, Гальбаторикс страшно навредил и своей собственной расе, а также эльфам. Вы не были этому свидетелями, вы вообще впервые в Эллесмере, но я должен сказать вам: эльфы переживают свой закат; их могуществу уже не сравниться с прежним. Да и люди утратили многое из своей великой былой культуры, их племя охвачено хаосом и разложением. Лишь благодаря восстановлению равновесия между нашими тремя народами порядок смог бы до некоторой степени вернуться в этот мир».
Старый дракон, разминая лапы, поскреб когтями камни на осыпи, превращая их в мелкий гравий, затем переместился на груду гравия, где лежать было, несомненно, удобнее, чем на острых камнях, и продолжил:
«Переслоенный чарами, о которых позаботилась сама королева Тармунора, магический механизм упомянутой мною связи позволяет даже не проклюнувшемуся зародышу дракона мгновенно опознать своего Всадника. Когда же взрослый дракон решает отдать свое яйцо Всадникам, он произносит над ним особые слова — я вас впоследствии научу произносить их, — и это заклинание не дает детенышу проклюнуться из яйца до тех пор, пока он не установит мысленную связь с тем, ради кого решил появиться на свет. Затем их судьбы будут неразрывно связаны. Поскольку драконы могут оставаться в яйце неопределенно долго, время в данном случае значения не имеет, и детеныш остается там безо всякого для себя ущерба. Да и ты, Сапфира, сама тому пример.
Связь, которая формируется между Всадником и драконом, — это лишь усиленный вариант той связи, что существует между нашими народами. Человек или эльф становится сильнее и прекраснее, тогда как некоторые из свирепых свойств дракона, напротив, как бы смягчаются, и дракон обретает более спокойное и рассудочное мировосприятие. Ну что, Эрагон? Я чувствую, у тебя просто язык чешется. Что ты хочешь спросить?»
«Да я просто… — Эрагон запнулся. — Знаешь, учитель, мне никак не удается представить себе, чтобы ты или Сапфира проявляли безудержную свирепость, ярость, неукротимость. Нет, — торопливо прибавил он, — я совсем не считаю эти качества такими уж плохими, а все же…»
Земля под ними затряслась так, словно начался обвал, — это смеялся Глаэдр, закатив свой огромный глаз под покрытое рогатыми выступами веко.
«Если бы тебе когда-нибудь довелось встретиться с диким драконом, ни с кем не связанным магическими узами, ты бы так не говорил! — пророкотал он. — Дикий дракон ни перед кем ни за что не отвечает; он всегда поступает так, как ему хочется, и не испытывает ни капли добрых чувств ни к кому, кроме своей ближайшей родни и кое-кого из соплеменников. Свирепыми и гордыми дикие драконы были всегда. И еще, пожалуй, безрассудно смелыми. А уж их самки… О, они столь великолепны, что драконы Всадников считали большой честью найти себе пару среди них.
Однако магическая связь Всадника и его дракона имела и определенные недостатки. Например, союз Гальбаторикса с драконом Шрюкном — его вторым драконом, как известно, — превратился в нечто совершенно извращенное. Ведь Шрюкн не выбирал себе Гальбаторикса, как это полагается, а был подвергнут воздействию черной магии и вынужден служить безумным целям Гальбаторикса. Его взаимоотношения с Гальбаториксом — лишь мерзкая имитация той связи, которая существует, например, между вами, Эрагон и Сапфира, и которая сама собой порвалась, когда первого дракона Гальбаторикса убили ургалы».
Глаэдр помолчал, глядя куда-то между ними. Единственное, что двигалось и жило в нем — это его огромный блестящий глаз.
«То, что соединяет вас, превосходит любую более простую связь двух душ. Ваши души или сами ваши личности — называйте, как хотите, — соединились еще, так сказать, у своих истоков. — Круглый драконий глаз уперся в Эрагона. — Вот ты веришь, что душа человека существует отдельно от его тела?»
«Не знаю. — Эрагон и впрямь этого не знал. — Сапфира как-то раз извлекла меня из моего тела и позволила посмотреть на окружающий мир ее глазами. И мне казалось тогда, что я более не имею никакой связи с собственным телом. Если духи мертвых, которых иногда способны призывать к себе колдуны, действительно существуют, тогда, наверное, наше сознание действительно не зависит от нашего тела».
Выпустив острый, как игла, кончик когтя, Глаэдр быстро сунул его под камень и извлек оттуда древесную крысу, прятавшуюся в норе. Он слизнул крысу длинным красным языком, и Эрагон поморщился, мысленно почувствовав ужас зверька, в одну секунду расставшегося с жизнью.
«Когда разрушена плоть, разрушена и душа», — удовлетворенно сказал Глаэдр.
«Но ведь животное — это не личность», — запротестовал Эрагон.
«Неужели после стольких уроков медитации ты все еще веришь, что кто-то из нас, так называемых мыслящих существ, так уж сильно отличается от древесной крысы? Что мы одарены неким чудесным свойством, которого лишены прочие существа? Что мы способны продолжать жить и после смерти?»
«Нет», — пробормотал Эрагон.
«Я тоже так думаю. А потому, когда дракон или Всадник опасно ранены, они обязаны, укрепив сердце, во что бы то ни стало разорвать существующую между ними тесную связь, дабы тот, кто остался цел, был защищен от ненужных страданий или даже безумия. И в такой момент — поскольку душу нельзя отделить от тела — очень важно воспротивиться искушению взять душу своего партнера в свое тело и укрыть ее там, поскольку это однозначно закончится гибелью обоих. Даже если бы это и было возможно, все равно недопустимо, чтобы в одном теле существовало одновременно несколько душ или несколько сознаний».
«Как это ужасно, — воскликнул Эрагон, — умирать в одиночку, вдали даже от того, кто тебе ближе всех на свете!»
«Каждый умирает в одиночку, Эрагон. Будь ты королем на поле брани или жалким крестьянином, лежащим на смертном ложе в кругу своей семьи, никто не последует за тобой в вечную пустоту. А теперь я хотел бы, чтобы вы поупражнялись в разделении своих сознаний. Начнем с того…»
Эрагон уставился на поднос с заботливо приготовленным ужином: хлеб с ореховым маслом, ягоды, бобы, миска с зеленым салатом, два яйца вкрутую — эльфы уверяли его, что употребляют в пищу только те яйца, которые не были оплодотворены, — и кувшин свежей родниковой воды. Он знал, что все это очень вкусно, что эльфы стараются проявить все свое кулинарное искусство, готовя ему еду, что даже королеве Имиладрис вряд ли подают лучшие кушанья, чем ему.
Но он даже смотреть на поднос не мог.
«Я мяса хочу! — мысленно простонал он и вернулся в спальню. Сапфира удивленно посмотрела на него со своего возвышения. — Я бы согласился даже на птицу или рыбу — да на что угодно, кроме этих осточертевших мне овощей! Я ими не наедаюсь. Я ведь не жвачное животное, чтобы меня кормили одной травой и корнеплодами!»
Сапфира расправила лапы, подошла к люку, заглянула туда и сказала:
«Я тоже давно уже собираюсь слетать на охоту и как следует закусить. Хочешь ко мне присоединиться? Ты сможешь приготовить себе сколько угодно мяса, а эльфы никогда об этом даже не узнают».
«С удовольствием! — встрепенулся Эрагон. — Нам понадобится седло?»
«Нет, лететь тут недалеко».
Эрагон достал соль, душистые травы и прочие специи, осторожно, стараясь лишний раз не тревожить спину, сел верхом на Сапфиру, и она сразу набрала высоту, позволив восходящему воздушному потоку нести ее над городом, а потом скользнула в сторону и полетела вдоль заросшего густой зеленью ручья, протекавшего по лесу и в нескольких милях от Эллесмеры впадавшего в озеро. Там она приземлилась, прижимаясь как можно ближе к земле, чтобы Эрагону было легче спускаться.
«У воды в траве полно кроликов, — сказала она ему. — Посмотри, сможешь ли ты поймать их. А я между тем поохочусь на оленя».
«Как? Неужели ты не захочешь поделиться со мной своей добычей?»
«Нет, не захочу, — ворчливо ответила она. — Но поделюсь, если эти мыши-переростки сумеют от тебя удрать».
Эрагон улыбнулся, глядя ей вслед, и повернулся к густым зарослям осоки и пастернака, в изобилии росшего возле озера; он был твердо намерен раздобыть себе на обед жаркое.
Не прошло и минуты, как Эрагон достал прямо из норы парочку мертвых кроликов. Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы мысленно выследить зверьков и убить их одним из смертоносных магических заклятий. К сожалению, то, чему он научился у Брома и Оромиса, лишало процесс охоты всякого азарта, и Эрагон даже с некоторой грустью вспоминал то время, когда ему приходилось старательно развивать свою способность разбирать следы. Он даже поморщился. Такой способ охоты лишал это занятие всякого смысла, ведь за пять минут можно было запросто наполнить дичью целый мешок. «Даже когда Бром заставлял меня охотится с помощью камешка, это все-таки требовало каких-то усилий и ловкости, а теперь… это просто убийство».
И тут он вдруг вспомнил предупреждение оружейницы Рюнён: «Если можно получить все, произнеся лишь несколько слов, любая цель теряет свой смысл. Ведь интересен лишь путь к цели, а не она сама».
«Надо было обратить на эту старуху больше внимания», — с сожалением подумал Эрагон.
Уверенным движением он выхватил свой старый охотничий нож, освежевал и выпотрошил тушки, затем, отложив в сторону сердце, легкие, почки и печень, закопал все отбросы, чтобы их запах не привлек падалыциков. Сделав в земле углубление, Эрагон разжег небольшой костерок — с помощью магии, поскольку забыл взять с собой кремень и кресало. Он жег костер до тех пор, пока ямка не наполнилась углями. Затем, срезав кизиловый прут, он ободрал с него кору и подержал прут над углями, чтобы высушить горький сок, надел освежеванные тушки на прут и подвесил их над угольями, пристроив прут на две рогульки, воткнутые в землю, а потроха выложил на плоский камень и поджарил отдельно, точно на сковороде.
Сапфира, вернувшись, нашла его сидящим на корточках возле костра и неотрывно глядящим на готовящееся мясо. Она приземлилась, держа в зубах убитого оленя; второй олень, уже наполовину съеденный, свисал из ее когтистых передних лап. Вытянувшись во всю длину на густой траве, она принялась грызть свою добычу, уничтожая убитое животное целиком, вместе со шкурой. Кости так и трещали на ее острых зубах, точно сухие ветки в пламени костра.
Когда крольчатина была готова, Эрагон немного остудил жаркое, глотая слюни и с наслаждением вдыхая аппетитный аромат, исходивший от покрытых блестящей золотистой корочкой кроличьих тушек.
Он уже открыл было рот, чтобы проглотить первый кусок, но вдруг вспомнил свои путешествия по мыслям птиц, белок и мышей, вспомнил, какими живыми и полными сил они были, как старались выжить даже перед лицом грозной опасности. И если такая жизнь — это все, что у них есть…
Эрагона охватило отвращение к самому себе; он отшвырнул злополучные кроличьи тушки, потрясенный осознанием того, что убить этих кроликов — это все равно что убить людей. Желудок свела судорога, и его чуть не вывернуло наизнанку.
Сапфира, перестав пожирать убитого оленя, озабоченно и с сочувствием посмотрела на него.
Стараясь дышать как можно глубже, Эрагон согнулся и уперся руками в колени. В сторону жареной крольчатины он даже не смотрел: он уже догадывался, почему эта «охота» произвела на него столь сильное впечатление, хотя всю свою жизнь он ел мясо, рыбу, птицу, и ему это нравилось. Но теперь он даже подумать не мог о том, чтобы пообедать этими злосчастными кроликами. Он беспомощно посмотрел на Сапфиру и пояснил:
«Понимаешь, я не могу их есть!»
«Но ведь мир так устроен: кто-то обязательно кого-то ест, — возразила она. — Почему же ты не хочешь подчиниться такому порядку вещей?»
Эрагон задумался. Ему бы и в голову не пришло обвинять тех, кто продолжает питаться мясом. Для многих это вообще единственный способ выжить. Но сам он знал твердо: больше он так поступать не может, разве что если будет умирать от голода. Побывать в шкуре кролика и почувствовать то, что чувствует он… и после этого съесть его — это все равно что съесть самого себя!
«Нет, мы можем превозмочь свои желания, можем сделаться лучше! Ведь нельзя же, поддаваясь собственному гневу или чувству голода, убивать тех, кто нас рассердил или просто оказался слабее! Нельзя пренебрегать чувствами других живых существ! Мы созданы не идеальными и должны остерегаться собственных недостатков, иначе они нас погубят. — Эрагон снова глянул на отброшенные в сторону кроличьи тушки. — Оромис правильно говорил: ни к чему причинять ненужные страдания другим».
Сапфира явно была потрясена:
«Неужели теперь ты отречешься ото всех своих желаний?»
«От тех, что направлены на разрушение, я постараюсь отречься».
«Ты действительно так решил?»
«Да».
«В таком случае, — сказала Сапфира, — для меня эти кролики станут отличным десертом. — Эрагон не успел и глазом моргнуть, как она проглотила аппетитные тушки, слизнула с камня поджаренные потроха и заявила: — Я-то уж точно не могу жить, питаясь одними растениями, — это пища для дичи, а не для охотника и уж тем более не для дракона. И учти: я не желаю, чтобы меня стыдили за то, как я поддерживаю собственную жизнь. Все в этом мире имеет свое место. Это знают даже кролики».
«А я и не пытаюсь заставить тебя чувствовать себя виноватой, — сказал Эрагон и погладил ее по лапе. — Это мое личное решение. И я не стану никому навязывать свой выбор».
«Весьма разумно с твоей стороны», — с легким сарказмом заметила Сапфира.