Глава 66. Колдовское зелье — Книга Эрагон 2 — Возвращение

Ночь пала на Пылающие Равнины. Плотная пелена темного дыма скрыла луну и звезды, погрузив землю в непроницаемый мрак, в котором лишь изредка слабо вспыхивали очаги тлеющего торфа да мелькали факелы в лагерях обеих армий. С занятой Эрагоном позиции на переднем крае варденского войска лагерь противника казался огромным городом, где, точно окошки в ночи, светились тусклые оранжевые огоньки.
Пристегнув на хвост Сапфире последнюю пластину брони, Эрагон закрыл глаза, устанавливая более тесную мысленную связь с магами Дю Врангр Гата. Ему нужно было научиться мгновенно их отыскивать, ибо от этого, возможно, будет зависеть и его, и их жизнь. Кроме того, маги должны были моментально распознавать его мысленное прикосновение и не ставить защитных барьеров, если ему понадобится их помощь. Вдруг Эрагон улыбнулся и сказал: — Привет, Орик! — И, открыв глаза, поглядел на гнома, который карабкался на низкий скалистый выступ, где устроились они с Сапфирой. Орик был полностью вооружен; в руке он держал лук, сделанный из рога ургала.
Присев рядом с Эрагоном, Орик вытер пот со лба и недоуменно помотал головой:
— Как это ты меня сразу распознал? Я же поставил мысленный барьер!
«Сознание каждого из нас ощущается по-разному, — объяснила Сапфира. — Совсем как два голоса — даже если они и похожи, но каждый звучит по-своему».
Повторив ее ответ вслух, Эрагон спросил:
— Что тебя привело сюда?
Орик пожал плечами:
— Мне пришло в голову, что вам, может, станет повеселей в моей компании в такую мрачную ночь. Тем более что Арья занята где-то еще, а Муртага в этом бою рядом с тобой не будет.
«А жаль, что не будет! — Муртаг был единственным из людей, кто не хуже Эрагона владел искусством фехтования — по крайней мере, до Агэти Блёдрен. Поединки с ним когда-то здорово скрашивали Эрагону жизнь. — Я бы не прочь еще разок сразиться с тобой, старый дружище!» — думал он.
Воспоминание о том, как погиб Муртаг, как ургалы утащили его в подземелья Фартхен Дура, заставило Эрагона снова вспомнить весьма отрезвляющую истину: каким бы великим воином ты ни был, на войне частенько одна-единственная случайность решает, жить тебе или умереть.
Орик, видимо, почувствовал его настроение; он хлопнул Эрагона по плечу и заявил:
— Ничего, справишься! Только представь себе, какой переполох царит сейчас в рядах противника: ведь они знают, что очень скоро им придется встретиться в бою с тобой!
Эрагон благодарно улыбнулся гному:
— Хорошо все-таки, что ты пришел!
Орик от смущения так покраснел, что у него даже кончик носа зарделся; потупившись и катая лук в заскорузлых ладонях, он проворчал:
— Да ладно… Хротгар вряд ли будет доволен, если с тобой что-нибудь случится. Да еще и по моей вине. Кроме того, мы ведь с тобой вроде как молочные братья, верно?
Сапфира спросила:
«А как насчет других гномов? Разве они не под твоей командой?»
Когда Эрагон перевел гному ее вопрос, у Орика в глазах мелькнула лукавая усмешка:
— Ну, естественно, под моей! И скоро они к нам присоединятся. Раз уж Эрагон стал членом Дургримст Ингеитум, будет только справедливо, если мы все вместе будем сражаться против Империи. Таким образом, мы сумеем обеспечить вам защиту, пока вы будете заниматься поисками магов Гальбаторикса.
— Это ты здорово придумал, спасибо!
Орик смущенно крякнул в ответ. А Эрагон спросил:
— А что, по-твоему, Насуада приняла правильное решение насчет ургалов?
— Да, она сделала правильный выбор.
— Так ты с нею согласен?!
— Конечно, согласен. И не думай, что мне ургалы нравятся больше, чем тебе! Но с ее решением я согласен полностью.
После этого они довольно долго молчали. Эрагон сидел, опершись о бок Сапфиры, и смотрел в сторону вражеского лагеря, стараясь не поддаваться растущему чувству беспокойства. Медленно текли минуты. Для Эрагона ожидание неизбежного боя было едва ли не тяжелее, чем сам бой. Он смазал маслом седло Сапфиры, оттер от ржавчины кольчугу и еще раз прошелся по своим мысленным контактам с членами Дю Врангр Гата — словом, готов был заняться чем угодно, лишь бы убить время.
Однако примерно через час он вдруг насторожился, почувствовав, что со стороны нейтральной полосы к ним приближаются два каких-то существа. Анжела? Солембум? Удивленный и обеспокоенный, он разбудил Орика — тот уже успел задремать — и сообщил ему о странном поведении колдуньи.
Гном нахмурился и вытащил из-за пояса боевой топор.
— Я лишь несколько раз встречался с этой травницей, однако, на мой взгляд, она не из тех, кто может предать. Вардены уже многие десятки лет относятся к ней с любовью и уважением.
— И все равно, надо узнать, что она там делает, — сказал Эрагон.
Вместе они тихонько прокрались к самым укреплениям, намереваясь перехватить эту парочку, как только те подойдут поближе. Вскоре в пятне света мелькнула Анжела, за ней — Солембум. Ведьма куталась в темный плащ до пят, почти сливаясь с окружающим мраком. С завидной ловкостью она легко взобралась на построенный гномами бруствер, цепляясь за вбитые в землю колья, затем перепрыгнула через траншею, рысцой сбежала по крутому внутреннему откосу последнего бастиона и остановилась, тяжело дыша, перед Сапфирой.
Откинув назад капюшон плаща, Анжела одарила всех широкой улыбкой и воскликнула:
— Ах, какая торжественная встреча! Как это мило с вашей стороны!
Кот-оборотень тем временем тщательно отряхивался, распушив шерсть, потом вдруг задрожал всем телом, очертания его стали расплывчатыми, словно видимые сквозь слой мутной воды, и он превратился в голого лохматого мальчишку. Анжела достала из висевшей у нее на поясе кожаной сумки рубашку и штаны, протянула их мальчику, а потом подала ему небольшой черный кинжал, которым тот был обычно вооружен.
— Что это вы там делали? — спросил Орик, подозрительно их рассматривая.
— Да так, кое-что…
— Думаю, вам лучше все рассказать честно, — предложил Эрагон.
Лицо Анжелы посуровело:
— Вот как? Ты что же, не доверяешь нам с Солембумом?
Кот-оборотень оскалил свои острые зубы.
— Если честно, то не совсем, — с улыбкой признался Эрагон.
— Ну и правильно делаешь, — сказала Анжела и потрепала его по щеке. — Дольше проживешь. Но если тебе так уж нужно все знать, я скажу: мы старались навредить армии Гальбаторикса. Только вот мои методы не связаны с громкими воплями, суетой и звоном мечей.
— И каковы же твои методы? — сердито проворчал Орик.
Анжела помолчала, аккуратно свернула свой плащ, сунула его в сумку и только потом промолвила:
— Об этом лучше пока не говорить. Пусть это будет для вас сюрпризом. Долго вам ждать не придется — всего несколько часов.
Орик подергал себя за бороду.
— Чего нам ждать не придется? Если не желаешь говорить прямо, так мы сейчас тебя к Насуаде отведем. Может, ей удастся добиться от тебя правды.
— Не имеет смысла. Насуада сама дала мне разрешение выйти из лагеря.
— Это ты так говоришь!
— А я подтверждаю! — Насуада подошла к ним. Эрагон давно уже почувствовал ее приближение.
Следом за ней подошли и четверо куллов; одним из них был Гарцвог. Эрагон, злобно оскалившись и ничуть не пытаясь скрыть свою неприязнь, повернулся к ним, но с Насуадой поздоровался как подобает.
Орик же, более несдержанный, с громким проклятием отпрыгнул назад, сжимая в руках топор. Впрочем, он тут же сообразил, что никто на них нападать не собирается. Он хриплым голосом приветствовал Насуаду, по-прежнему крепко сжимая топор и ни на секунду не сводя глаз с могучих куллов. А вот Анжела явно подобными предрассудками не страдала. Она вежливо поздоровалась с Насуадой, а затем обратилась к урга-лам на их родном языке, на что рогатые великаны отреагировали с видимым удовольствием.
Затем Насуада отвела Эрагона в сторонку и тихо сказала ему:
— Мне нужно, чтобы ты на минутку отринул эмоции и высказал свое мнение по поводу того, что я тебе сейчас скажу, основываясь на логике и здравом смысле. Сможешь? — Эрагон молча кивнул. — Хорошо. Я сейчас делаю все возможное, чтобы в завтрашней битве мы ни в коем случае не проиграли. Однако все это — как бы отлично мы ни дрались, как бы распрекрасно я ни командовала варденами, — и даже то, что мы сумеем одержать верх и заставить имперскую армию отступить, так вот, повторяю — все это не будет иметь никакого значения, если ты, — она ткнула пальцем ему в грудь, — погибнешь. Понимаешь? — Он снова кивнул. — Я ничем не смогу защитить тебя, если в бой вступит сам Гальбаторикс. В таком случае тебе придется противостоять ему в одиночку. Колдуны Дю Врангр Гата для Гальбаторикса не страшнее, чем для тебя; к тому же мне бы не хотелось, чтобы все они погибли без толку.
— Я давно знаю, что мне придется биться с Гальбаториксом в одиночку. Если, конечно, не учитывать Сапфиру.
Грустная улыбка коснулась губ Насуады. В мигающем свете факелов она выглядела очень усталой.
— Ну, хорошо, не стоит придумывать себе лишние беды там, где их нет. Возможно, Гальбаторикс в эти края и вовсе еще не прибыл. — Эрагону показалось, что она и сама не верит в то, что говорит. — Зато я, по-моему, могла бы, наверное, уберечь тебя от смертельного ранения в живот. Я уже слышала, что намерены предпринять гномы, и подумала, что могу несколько улучшить их план. Я попросила Гарцвога и его троих соплеменников быть твоими телохранителями — и они согласились. И еще они согласны, чтобы ты проверил их мысли, чтобы не опасаться с их стороны возможной измены.
Эрагон напрягся:
— Ты не можешь требовать от меня, чтоб я сражался плечом к плечу с этими монстрами. Кроме того, я уже дал согласие гномам, и они будут оборонять Сапфиру и меня. Им придется не по нраву, если я вдруг откажусь от их услуг и заменю их ургалами.
— Но ургалы могут охранять тебя вместе с гномами! — возразила Насуада и пристально посмотрела ему в глаза, словно пытаясь определить, что он ей ответит. — Ох, Эрагон… Я-то думала, ты сумеешь подняться над своей былой ненавистью. Ну скажи, а как бы ты повел себя на моем месте? — Он не ответил, и она сказала со вздохом: — А ведь у меня куда больше причин ненавидеть ургалов — это ведь они моего отца убили! Но я тем не менее не позволю своим чувствам вмешиваться в наше общее дело. Я понимаю, что так лучше для всех варденов. Вот спроси Сапфиру, что она думает по этому поводу, а уж потом говори «да» или «нет». Я, конечно, могу и просто приказать тебе, но мне бы не хотелось так поступать.
«Эрагон, ты ведешь себя глупо!» — вмешалась Сапфира.
«Ну и пусть! Я не желаю, чтобы куллы прикрывали мне спину!»
«В нашем нынешнем положении нельзя отказываться от помощи — от кого бы она ни исходила. Подумай. Ты ведь прекрасно знаешь, как на твоем месте поступил бы Оромис. Разве этого мало? Разве ты не доверяешь его суждениям?»
«Даже Оромис не может быть прав в любой ситуации!»
«Тоже мне довод! — фыркнула Сапфира. — Нет, ты все-таки подумай как следует. Я ведь права, да и ты должен понимать, какой путь правильный. Знаешь, я буду весьма разочарована, если ты не сумеешь взять себя в руки и выбрать именно этот путь».
Уговоры Сапфиры и Насуады лишь усилили сопротивление Эрагона, и все же он понимал: выбора у него нет.
— Хорошо. Я позволю им охранять меня, но только если не обнаружу ничего подозрительного в их мыслях. Можешь ты мне обещать, что после этой битвы я больше не буду иметь с ними дела? И ты не будешь меня заставлять?
— Нет, я не могу дать тебе такого обещания, — покачала головой Насуада. — Это может повредить варде-нам. — Она помолчала, затем заговорила вновь: — И еще одно, Эрагон…
— Да, госпожа моя?
— На случай своей смерти я назначила тебя своим преемником. И если уж такому суждено случиться, советую тебе во всем полагаться на Джормундура — у него больше опыта, чем у остальных наших Старейшин. Кроме того, я надеюсь, что ты в любом случае будешь ставить благополучие своих подданных выше своего собственного. Я достаточно ясно выразилась?
Слова Насуады застали Эрагона врасплох. Он понимал, что дело варденов для нее важнее всего в жизни. И то, что она готова была передать их ему как бы в наследство, было для нее выражением высочайшего доверия. Эрагон был тронут до глубины души. Он низко поклонился Насуаде и торжественно произнес:
— Я готов все свои силы положить на то, чтобы стать столь же добрым и достойным правителем, как вы с Ад-жихадом. Ты оказала мне высокую честь, госпожа моя!
— Да, честь править варденами и впрямь очень высока. — И Насуада, не прибавив более ни слова, отвернулась от Эрагона и в сопровождении своей свиты пошла прочь.
Все еще подавленный заявлением Насуады, Эрагон снова подошел к Сапфире. Прежнего гнева в душе уже не было; он рассматривал Гарцвога и других ургалов, пытаясь понять их настроение, но черты рогатых великанов столь сильно отличались от тех, к каким он привык, что он не улавливал почти ничего, кроме самых общих эмоций, написанных на этих «зверских физиономиях». Да и в душе своей он не мог найти ни капли теплого чувства к ургалам. Они по-прежнему казались ему смертельно опасными тварями, в любой момент готовыми убить его. Он никак не мог заставить себя думать, что эти одушевленные орудия убийства способны на любовь, на добрые поступки, на разумные мысли и решения. Короче говоря, для него они оставались, безусловно, «низшими существами».
«Думаю, и Гальбаторикс считает примерно так же», — услышал он голос Сапфиры.
«И не без оснований!» — мрачно откликнулся Эрагон. Потом, подавив отвращение, он повернулся к ургалам и сказал:
— Нар Гарцвог, мне сообщили, что вы четверо даете мне разрешение проникнуть в ваши мысли. Это верно?
— Верно, Огненный Меч. Госпожа Ночная Охотница объяснила нам, что это необходимо. Для нас огромная честь сражаться бок о бок с таким могучим воином, сделавшим для нашего рода столь многое.
— Что ты хочешь этим сказать? Я же убил множество твоих соплеменников! — В памяти его невольно возникли воспоминания о том, как в одном из свитков Оромиса он читал, что ургалы — причем обоих полов — определяют свой общественный статус исключительно по проявленной в бою доблести; именно это не раз и приводило их к конфликтам с другими племенами и народами. То есть, догадался Эрагон, раз их так восхищают его боевые подвиги, значит, они уже воспринимают его как своего боевого вождя. А Гарцвог, словно читая его мысли, еще и пояснил:
— Убив Дурзу, ты освободил нас от его власти. Мы в долгу перед тобой, Огненный Меч. Ни один из наших бойцов никогда не осмелится бросить тебе вызов! А если ты придешь к нам в гости вместе со своим драконом, которого мы называем Огненный Язык, мы встретим вас с такими почестями, с какими никогда и никого из чужаков не встречали.
Эрагон был готов к чему угодно, только не к такой искренней и глубокой благодарности. Сбитый с толку, он неуклюже пробормотал в ответ:
— Ладно. Я этого никогда не забуду, — и перевел взгляд на других ургалов. Потом снова посмотрел Гар-цвогу прямо в желтые звериные глаза и коротко спросил: — Ты готов?
— Да, Всадник.
Когда Эрагон проник в мысли ургала, то сразу вспомнил, как бесцеремонно шарили в его памяти Двойники, когда они с Сапфирой еще только переступили порог Фартхен Дура. Но, стоило ему погрузиться в сознание Гарцвога, воспоминание это тут же погасло. Перед ним стояла непростая цель — отыскать любые подозрительные намерения ургала, возможно спрятанные где-то в его прошлом; а это означало, что придется исследовать его память за многие годы. В отличие от Двойников, Эрагон старался не причинять ургалу боли, но это не всегда ему удавалось, и он чувствовал, что Гарцвог порой вздрагивает от неудовольствия. Как и мозг гномов и эльфов, мозг ургала несколько отличался от человеческого. А сознанию этих существ была свойственна значительно большая иерархическая жесткость — результат их племенной организации. В целом же они производили впечатление существ грубых, жестоких, хитрых и довольно диких.
Хотя Эрагон и не стремился особенно близко знакомиться с самим Гарцвогом, он невольно все больше узнавал о жизни ургалов. И Гарцвог ничуть этому не сопротивлялся. Напротив, он всячески старался поделиться своим опытом и знаниями, желая убедить Эрагона в том, что ургалы вовсе не враги ему. «Мы не можем допустить появления еще одного Всадника, желающего нас уничтожить, — мысленно убеждал Эрагона кулл. — Смотри внимательно, Огненный Меч, и постарайся понять, что мы вовсе не такие чудовища, какими вы нас считаете».
Перед Эрагоном мелькало множество образов, он соприкасался с невероятным сплетением самых различных чувств, и порой ему казалось, что он совершенно потерял ориентацию. Он видел детство Гарцвога, проведенное среди соплеменников в жалком селении глубоко в горах Спайна; видел, как мать расчесывает ему волосы широким гребнем из рога оленя и что-то тихо напевает при этом; видел, как он начинает охотиться на оленей и другую дичь — без оружия, голыми руками; как он растет, делается все сильнее, и, наконец, становится ясно, что в его жилах течет кровь самых сильных из его предков, настоящих куллов; рост его достигает восьми с лишним футов, и в боях он одерживает победу за победой; и после десятков схваток и очередной славной победы он отправляется далеко от родного селения, чтоб стать знаменитым и получить право на продолжение рода. Эрагон видел, как постепенно мужал Гарцвог и как он постепенно овладевал наукой ненависти, недоверия и страха. Да-да, страха! Ибо страх всегда был проклятием его племени. Затем в памяти кулла всплыла битва при Фартхен Дуре — понимание того, что Дурза их просто подло использовал, и крушение хрупкой надежды на то, что удастся, забыв старую вражду, устано-806 вить дружеские отношения с варденами и добиться падения Гальбаторикса. Но ни единого намека на то, что Гарцвог лжет, Эрагон так и не ощутил.
Не веря самому себе, Эрагон решил потом еще немного подумать над тем, что только что узнал, а пока прощупал по очереди мысли трех других ургалов и обнаружил полное подтверждение тому, что прочел в душе Гарцвога. Ургалы не делали ни малейших попыток скрыть, что когда-то убивали людей. Ведь они делали это по приказу Дурзы, а в те времена проклятый шейд обладал над ними полной властью. Не скрывали они и того, что порой сражались с людьми из-за земли или источника пропитания. Ими владела одна и вполне понятная мысль: «Сделать все, что необходимо для обеспечения наших семей и нашего племени».
Когда Эрагон завершил чтение их мыслей, он уже хорошо понимал, что эти ургалы по-своему не менее благородны, чем эльфийские принцы, а великан Гарцвог — даже при полном отсутствии образования — прирожденный военачальник и талантливый философ, не хуже самого Оромиса. «Во всяком случае, — сказал Эрагон Сапфире, — соображает он, пожалуй, лучше меня!» И, обнажив горло в знак уважения, он повернулся к куллу и громко сказал:
— Нар Гарцвог! — Он только сейчас понял, что слово «нар» — это выражение глубочайшего уважения, а также своеобразный и очень высокий титул среди ургалов. — Я горд, что ты будешь сражаться со мною рядом. Можешь передать Херндалл, что, пока ургалы держат данное ими слово и являются союзниками варденов, и я не пойду против вас. — Эрагон очень сомневался, что сможет когда-нибудь по-настоящему полюбить ур-гала, однако же его совсем еще недавно неколебимые предубеждения против них были сейчас полностью разрушены, и он полностью доверял своему новому отношению к этой непонятной расе.
Сапфира лизнула его колючим языком по плечу так, что даже броня его зазвенела, и ласково сказала:
«Молодец! Я рада, что у тебя хватило мужества признать свои ошибки».
«Боюсь, я выглядел бы полным глупцом, если бы продолжал упорствовать», — признался Эрагон.
«Смотри-ка, малыш, как мудро ты заговорил!»
Несмотря на явную насмешку в ее голосе, Эрагон понял, как рада дракониха тому, что он сумел пересилить себя. А Гарцвог, выступив вперед, прогудел:
— Еще раз хочу отметить, Огненный Меч: мы перед тобой в долгу! — И все четверо ургалов прижали кулаки к своим выступающим бараньим лбам.
Когда Эрагон явился к Насуаде, он мог бы поклясться, что больше всего ей хочется немедленно узнать, что удалось узнать в мыслях ургалов, однако она сдержала себя и сказала лишь:
— Ну, что же, очень хорошо. Раз все улажено, не стану тебя задерживать, Эрагон. Мне пора идти. В случае крайней необходимости мои приказы тебе будет передавать Трианна. — С этими словами Насуада решительно вышла из шатра и мгновенно растворилась в темноте.
Эрагон устроился рядом с Сапфирой, и к ним тут же подсел Орик.
— А все-таки хорошо, что мы, гномы, тоже будем рядом! Уж мы за этими куллами присмотрим! Как ястребы будем следить! Уж мы не допустим, чтоб они тебе удар в спину нанесли. Пусть только попробуют! Мы им живо поджилки перережем!
— Что-то ты уж больно грозно настроен, — усмехнулся Эрагон. — А мне казалось, что ты вполне согласен с Насуадой насчет того, чтобы прибегнуть к помощи ургалов.
— Так ведь это вовсе не значит, что я им до конца доверяю или желаю с ними бок о бок сражаться!
Эрагон улыбнулся и не стал продолжать; совершенно бессмысленно убеждать Орика в том, что ургалы отнюдь не чудовища или ненасытные убийцы, ведь и сам он, Эрагон, еще совсем недавно считал так, пока не прочел их сокровенные мысли.
Ночь тяжелым покрывалом окутала все вокруг; они с нетерпением ждали зари. Орик достал из кармана оселок и принялся доводить изогнутое лезвие своего топора до остроты бритвы. Вскоре, откуда ни возьмись, рядом расселись еще шестеро гномов. Все, как один, тоже точили свое оружие. Куллы сидели, прижавшись спиной к спине, и тихонько напевали свои трагические песни, словно готовясь к смерти. Эрагон занялся тем, что начал выставлять магическую защиту вокруг себя, Сапфиры, Насуады, Орика и даже Арьи. Он понимал, что опасно пытаться разом оградить от опасностей столь многих, но отказать себе в этом не сумел: ему была невыносима мысль о том, что дорогие ему существа могут пострадать. Установив защиту, он направил остатки магической энергии в алмазы, спрятанные в поясе Белотха Мудрого, и принялся с интересом наблюдать за Анжелой.
Колдунья облачилась в зеленые с черным доспехи, потом, вытащив резную деревянную шкатулку, достала из нее части длинного древка и два булатных клинка, которые с обоих концов крепились к этому древку. Аккуратно и тщательно собрав свое страшное оружие, Анжела несколько раз взмахнула им над головой, удостоверяясь, что оно не подведет в бою.
Гномы глядели на колдунью неодобрительно, Эрагон даже услышал, как один из них буркнул себе под нос: «Чистое святотатство! Никто, кроме членов Дург-римст Кван, не смеет владеть хутхвиром!»
И все снова стихло. Тишину нарушал лишь лязг оселков по топорам гномов.
Уже занималась заря, когда из лагеря противника донеслись страшные крики. Эрагон и Сапфира услышали их первыми — у обоих слух был острее, чем у всех прочих. Хотя вскоре жуткие вопли звучали уже так громко, что их слышали и все остальные. Орик вскочил, в ужасе глядя в сторону вражеского лагеря.
— Кого это они так пытают? — вопрошал он. — Что же нужно сделать, чтобы живые существа так кричали? Ну, просто до костей пробирает!
— Я же сказала, что долго ждать не придется, — послышался негромкий голос Анжелы, однако звучал он совсем не весело. Да и сама она выглядела бледной и усталой, словно была нездорова.
— Значит, это твоя работа? — спросил Эрагон, по-прежнему не отходя от Сапфиры.
— Моя. Я отравила им суп, мясо, хлеб, питье — все-, до чего могла добраться. Некоторые умрут прямо сейчас, другие чуть позже — яды-то по-разному действуют. Их военачальникам я подсыпала паслену и еще кое-чего в том же роде, так что им прямо во время боя всякое начнет мерещиться… — Анжела попыталась улыбнуться, но улыбки не получилось. — Не самый честный способ, по правде говоря. Я предпочла бы не пользоваться им в бою, но уж лучше так, чем самой быть убитой. Ничего, небольшая сумятица в рядах противника нам не повредит.
— Только трусы и предатели пользуются ядом! — вскричал Орик. — Велика ли слава — победить отравленного врага?
Крики и вопли между тем становились все громче. Анжела издала неприятный смешок:
— Слава? Если ты так хочешь славы, гном, так там еще тысячи солдат! Я ведь далеко не всех сумела отравить. Не сомневаюсь, до конца дня у тебя будет сколько угодно возможностей добиться славы! Смотри только, не объешься ею!
— Так вот почему тебя так заинтересовали приборы в палатке Оррина! — догадался Эрагон. Он тоже находил поступок Анжелы отвратительным, но не стал ее винить, прекрасно понимая, что она сделала это по той же причине, по какой и Насуада приняла предложение ургалов. Они обе были готовы на все, лишь бы выдержать этот бой, победить и выжить!
— Ты угадал.
У Эрагона звенело в ушах от жалобных воплей отравленных; его и самого всего корчило, даже оскомина появилась. Но он заставил себя слушать. Вот она, плата за противостояние Империи! И нечего затыкать уши! За все так или иначе придется платить! И Эрагон сидел, сжав кулаки и стиснув зубы, и слушал, как по Пылающим Равнинам разносятся крики и стоны отравленных и умирающих солдат неприятеля.