Глава 14. Средь беспокойной толпы — Книга Эрагон 3 Брисингр

К полудню Эрагон и Арья наконец-то увидели вдали лагерь варденов и остановились на вершине невысокого холма, глядя на раскинувшееся перед ними пространство, занятое множеством серых палаток, тысячами людей и лошадей и окруженное дымящимися сторожевыми кострами. С запада от лагеря петляла обрамленная деревьями река Джиет. В полумиле к востоку виднелся второй лагерь, поменьше — точно остров, расположенный неподалеку от материнского континента; там жили ургалы под командованием Нар Гарцвога. По всему периметру лагеря дежурили конные дозоры. На дорогах мелькали гонцы, отправлявшиеся с тем или иным поручением или возвращавшиеся после задания. Два патруля заметили Эрагона и Арью, протрубили в горны и галопом помчались им навстречу.
На лице Эрагона появилась широченная улыбка, он даже засмеялся от облегчения и воскликнул;
— Мы все-таки добрались! Ни Муртаг, ни Торн, ни сотни солдат, ни прикормленные Гальбаториксом маги, ни раззаки не смогли поймать нас! Ха! Каково это слышать нашему великому правителю? Да он же бороду себе выщиплет от досады!
— И станет в два раза опаснее, — предупредила Арья.
— Я знаю, — сказал Эрагон и еще шире улыбнулся. — А может, он так разозлится, что позабудет заплатить своим воинам, а они возьмут да и побросают оружие, а потом к варденам присоединятся.
— Больно у тебя сегодня настроение хорошее.
— А почему бы и нет?
И он, приподнявшись на цыпочки, как можно шире раскрыл свои мысли и позвал: «Сапфира!»
И этот его призыв полетел над равниной, точно копье, пущенное сильной рукой.
Ответ не заставил себя ждать:
«Эрагон!»
Они мысленно обнялись, прямо-таки обливая друг друга потоками любви, радости и заботы. Затем обменялись воспоминаниями о том времени, что провели врозь, и Сапфира утешила Эрагона по поводу убитых им солдат, как бы вытянув из его души ту боль и гнев, не имевшие выхода после той нечаянной схватки. Эрагон счастливо улыбался. Когда Сапфира была рядом, все на свете казалось ему правильным и нормальным.
«Я скучал по тебе!» — признался он.
«И я по тебе скучала, маленький брат. — И она, восстановив перед ним картину того побоища, которое учинили они с Арьей, заметила: — Каждый раз, стоит мне тебя оставить, ты непременно попадаешь в беду. Каждый раз! Терпеть не могу с тобой расставаться! Ведь едва я глаза отведу, ты сразу угодишь в какую-нибудь смертельно опасную ловушку».
«Будь справедливой: я столько раз попадал в беду, когда мы были вместе! Это совсем не обязательно случается, когда я один. Мы, похоже, просто притягиваем к себе всякие неожиданные события».
«Нет, это ты их к себе притягиваешь! — фыркнула Сапфира. — Ничего необычного со мной, когда я одна, не происходит. А вот ты притягиваешь к себе дуэли, засады, бессмертных врагов, непонятных существ вроде раззаков, каких-то родственников, с которыми давным-давно расстался, и загадочные магические явления; они так и бросаются на тебя, точно оголодавшие ласки на кролика, случайно забравшегося в их логово».
«А как насчет тех лет, когда ты находилась в собственности Гальбаторикса? Разве это заурядное событие?»
«Я же тогда еще и из яйца не проклюнулась! — возмутилась Сапфира. — Это не считается. Разница между тобой и мной заключается в том, что с тобой вечно что-то случается, тогда как я сама заставляю случаться разные события».
«Возможно, но это потому, что я еще только учусь. Дай мне еще несколько лет, и я буду не хуже Брома заставлять вещи случаться. Договорились? Ты же не можешь сказать, что я не перехватил инициативу в случае со Слоаном?»
«Хм… Это нам как раз нужно хорошенько обсудить. Если ты еще раз вздумаешь устроить мне подобный сюрприз, я пришпилю тебя к земле и вылижу с ног до головы».
Эрагон содрогнулся. Язык Сапфиры был покрыт загнутыми шипами и мог с одного раза содрать волосы с головы или шкуру вместе с мясом с оленя.
«Я понимаю, но я и сам толком не знал, хочу ли я убить Слоана или же готов отпустить его на свободу, когда нашел его там. Кроме того, если бы я сказал тебе, что хочу остаться. ты бы непременно стала настаивать на том, чтобы я этого не делал».
Он услышал в глубине ее груди раскатистое рычание, и она сказала:
«Тебе бы следовало доверять мне! Ты поступил бы правильно, если бы все мне объяснил. Если мы не можем говорить открыто, то разве сумеем действовать в бою достаточно согласованно, как подобает настоящему Всаднику и его дракону?»
«Но если бы я поступил правильно, ты наверняка забрала бы меня из Хелгринда, несмотря на все мои намерения, так ведь?»
«Может быть, и нет», — сказала она, явно пытаясь защищаться.
Эрагон улыбнулся:
«Хотя, в общем, ты права. Мне следовало обсудить свои планы с тобой. Извини. Отныне я обещаю, что буду непременно советоваться с тобой, прежде чем делать что-то такое, чего ты никак не ожидаешь. Устроит это тебя?»
«Только если это касается оружия, магии, королей или членов твоей семьи», — сказала Сапфира.
«Или цветов».
«Или цветов, — согласилась она. — Мне совершенно нет нужды знать, что ты решил посреди ночи перекусить сыром и хлебом ».
«Если только человек с длинным ножом не поджидает меня у выхода из палатки».
«Ну, если ты не в силахсправиться с одним-единственным человеком, вооруженным самым длинным ножом, то из тебя получится весьма жалкий Всадник!»
«Не говоря уж о том, что мертвый».
«Ну…»
«Но если следовать твоим собственным аргументам, ты должна быть довольна тем, что если я и привлекаю больше бед, чем нужно, я все же вполне способен выпутаться из такой ситуации, в которой любой другой точно погиб бы».
«Даже самых великих воинов порой постигают неудачи, — сказала Сапфира. — Вспомни короля гномов Кату, который был убит каким-то жалким новичком, вооруженным мечом, когда всего лишь споткнулся о камень. Ты всегда должен быть очень осторожен, сколь бы высоки ни были твои умения; ты ведь не можешь предугадать и предусмотреть каждое несчастье, которое судьба направит по твоему пути».
«Согласен. А теперь, может, оставим этот тяжелый разговор? Я уже здорово устал за последние дни от мыслей о судьбе, роке, справедливости и прочих столь же мрачных вещах. Насколько я понимаю теперь, философские вопросы способны и тебя вогнать в смятенное мрачное настроение. — И Эрагон, вскинув голову, стал высматривать в небесах знакомый яркий блеск Сапфириной чешуи. — Эй, ты где? Я чувствую, что где-то поблизости, но все еще тебя не вижу».
«Я прямо над тобой!»
С радостным кличем Сапфира вынырнула из толстого облака, висевшего в нескольких тысячах футов над землей, и по спирали резко пошла на снижение, плотно прижав к телу огромные крылья. Открыв свою страшную пасть, она выдохнула здоровенный огненный язык, который тут же отнесло назад у нее над головой, так что, казалось, у нее выросла огненная грива. Эрагон радостно засмеялся и раскинул руки, словно желая заключить ее в объятия. Лошади патрульных, мчавшихся навстречу ему и Арье, увидев снижавшуюся Сапфиру, в ужасе остановились и бросились в другую сторону, несмотря на все усилия ездоков.
— А я так надеялась, что мы сможем войти в лагерь, не привлекая ненужного внимания, — сказала Арья. — Впрочем, полагаю, я должна была отдавать себе отчет в том, что мы не можем остаться незамеченными, если поблизости окажется Сапфира. Дракона действительно трудно не заметить.
«Я это слышала», — мысленно сказала им Сапфира, раскрывая крылья и приземляясь с громоподобным грохотом. Ее массивные ляжки и плечи задрожали от напряжения, когда она попыталась затормозить.
Сильнейший порыв ветра ударил Эрагону в лицо, под ним даже земля задрожала. Он чуть согнул ноги в коленях, чтобы сохранить равновесие. А Сапфира, сложив крылья и плоско уложив их на спину, сказала:
«Я могу все это делать и очень тихо, украдкой, если захочу. — И она, склонив голову набок, лихо подмигнула Эрагону, виляя кончиком хвоста. — Но сегодня я ничего не хочу делать украдкой! Сегодня я — дракон, а не перепуганный голубь, очень старающийся, чтобы его не заметил охотящийся ястреб».
«А когда ты бываешь не драконом?» — спросил Эрагон, бегом бросаясь к ней.
Легкий, как перышко, он взлетел по согнутой левой лапе ей на плечо и уселся на привычное место в ямку у основания шеи. Устроившись, он обеими руками обхватил ее за теплую шею, чувствуя, как поднимаются и опадают при дыхании ее мощные мышцы. Он снова улыбнулся, чувствуя глубочайшее удовлетворение.
«Здесь вот я и должен быть, с тобой», — сказал он ей, и ноги его задрожали, когда Сапфира загудела и запела, выражая этим свое удовольствие и словно исполняя странную негромкую мелодию, которой он, впрочем, не знал.
— Приветствую тебя, Сапфира, — сказала Арья и сложным жестом поднесла руку к груди в почтительном эльфийском приветствии.
Низко присев и вытянув свою длинную шею, Сапфира слегка коснулась лба Арьи своей длинной мордой, как сделала это некогда в Фартхен Дуре, благословляя Эльву, и сказала мысленно:
«Привет тебе, алфа-кона. Добро пожаловать, и пусть ветер вздымает твои крылья. — Она говорила с Арьей тем же ласковым и нежным тоном, который до сих пор приберегала исключительно для Эрагона, словно теперь считала и Арью членом их маленькой семьи, вполне заслуживающим той же любви и близости, какие существовали между нею и Эрагоном. Ее поведение несколько удивило Эрагона, но после первоначальной вспышки ревности он вполне его одобрил. А Сапфира между тем продолжала: — Я благодарна тебе за то, что ты помогла Эрагону вернуться невредимым. Если бы он попал в плен, я просто не знаю, что бы тогда сделала!»
— Твоя благодарность очень много для меня значит, — сказала Арья и поклонилась. — Что же касается того, что ты сделала бы, если бы Гальбаторикс схватил Эрагона, то тут все ясно: Эрагона ты, конечно же, спасла бы, а я бы, конечно же, отправилась вместе с тобой даже в Урубаен.
«Да, мне нравится думать, что я непременно спасла бы тебя, Эрагон, — сказала Сапфира, изгибая шею и любовно на него глядя, — но меня беспокоит то, что я бы сдалась Империи в плен, чтобы спасти тебя, даже не думая о том, каковы будут последствия этого для всей Алагейзии. — Тут она покачала своей огромной головой и в волнении принялась скрести землю когтями. — Ах, все это бессмысленные рассуждения! Ты здесь, ты в безопасности, и именно так все и должно быть. И нечего зря тратить время на жалобы и печалиться из-за тех несчастий, которые только могли бы случиться. Это способно отравить то великое счастье, которое мы обрели…»
В этот момент патруль наконец-то галопом подлетел к ним и, остановившись ярдах в тридцати — ближе не давали подъехать весьма нервно воспринимавшие близость Сапфиры кони, — попросил разрешения сопроводить всю троицу прямиком к Насуаде. Один из прибывших спешился и отдал своего жеребца Арье, а затем они весьма чинно все вместе направились к морю раскинувшихся перед ними палаток. Скорость движения задавала Сапфира; точнее, она попросту лениво ползла, что позволяло им с Эрагоном насладиться обществом друг друга, прежде чем они вновь погрузятся в шум и хаос, которые наверняка встретят их, как только они войдут в лагерь.
Эрагон спросил о Роране и Катрине и поинтересовался у Сапфиры:
«Ты что, слишком много огненной травы ела? Твое дыхание кажется мне более мощным, чем обычно».
«Ну, в общем, съела я ее достаточно. А ты заметил это только потому, что тебя слишком долго не было. У меня именно такое дыхание, какое и должно быть у дракона. Кстати, спасибо еще, что ты не вздумал отпускать на этот счет всякие язвительные замечания, не то быстро полетел бы у меня вверх тормашками. Да и чем, собственно, вам-то, людям, хвастаться? Вы существа в целом довольно грязные и вонючие. Единственные дикие твари, которые так же сильно воняют, как люди, это козлы или еще медведи во время зимней спячки. В сравнении с вами запах драконов — это дивные духи, столь же приятные, как аромат цветущего горного луга».
«Ну ладно, хватит преувеличивать, — сказал Эрагон, морща нос. — Хотя, если честно, после Агэти Блёдрен и я стал замечать, что люди действительно пахнут порой чересчур сильно и довольно неприятно. Но ты вряд ли можешь валить меня в одну кучу с остальными, поскольку я-то уже не совсем человек».
«Может быть, однако и тебе неплохо было бы помыться!»
Чем ближе они подходили к лагерю, тем больше людей собиралось вокруг Эрагона и Сапфиры, создавая для них совершенно ненужный, хотя и весьма почетный эскорт. После того как Эрагон столько времени провел в диких краях Алагейзии, это скопление тел, какофония громких возбужденных голосов, буря невольных эмоций и чувств, бесконечное хаотичное движение рук, нетерпеливое ржание и приплясывание лошадей действовали на него ошеломляюще.
Он замкнулся, стараясь спрятаться в самой глубине своей души, где нестройный хор чужих мыслей слышался не громче отдаленного грохота прибоя. Но даже сквозь созданные им мысленные барьеры сразу почувствовал приближение двенадцати эльфов, которые стройным рядком бежали к ним с Сапфирой через весь лагерь, быстрые, ловкие и желтоглазые, как горные кошки. Желая произвести на них благоприятное впечатление, Эрагон пригладил пальцами волосы и расправил плечи, но на всякий случай еще укрепил свою внутреннюю защиту, чтобы никто, кроме Сапфиры, не мог подслушать его мысли. Эти эльфы прибыли, чтобы защищать их, но в конечном счете были преданы только королеве Имиладрис. И хотя Эрагон был признателен им за оказанную честь, хотя был почти уверен, что внутреннее благородство не позволит им его подслушивать, он все же не хотел давать королеве эльфов возможность выведать тайны варденов, как не хотел и того, чтобы она — вольно или невольно — обрела власть над ним самим. Он не сомневался: если бы Имиладрис могла отдалить его от Насуады, она непременно сделала бы это. В целом эльфы людям не слишком-то доверяли, особенно после предательства Гальбаторикса, и по этой причине, а также и некоторым другим Имиладрис, конечно же, предпочла бы иметь Эрагона и Сапфиру в своем собственном распоряжении. А из всех могущественных правителей, с которыми Эрагону пока доводилось встречаться, Имиладрис он доверял менее всего. Она, как ему казалось, была слишком уж властной и слишком непредсказуемой.
Двенадцать эльфов резко остановились прямо перед Сапфирой. Они поклонились и сделали руками тот же невероятно прихотливый приветственный жест, что и Арья, когда здоровалась с драконихой, а затем по очереди представились Эрагону, произнося традиционное эльфийское приветствие, и он отвечал им тоже в соответствии с обычаем. Затем предводитель этой дюжины, высокий красивый эльф с блестящей иссиня-черной шерстью, покрывавшей все его тело, сообщил ему и всем, кто мог его слышать, цель их миссии в лагерь варденов и официально спросил у Эрагона и Сапфиры разрешения на то, чтобы он и его товарищи приступили к выполнению своих обязанностей.
— Да, вы можете приступать, — сказал Эрагон.
«Можете приступать», — подтвердила и Сапфира. Затем Эрагон спросил:
— Блёдхгарм-водхр, не видел ли я тебя случайно во время Агэти Блёдрен? — Ибо он припоминал, что видел, как некий эльф, тоже покрытый густой темной шерстью, бродил во время праздника меж деревьев.
Блёдхгарм улыбнулся, показав свои звериные клыки, и сказал:
— Я думаю, ты встречался с моей кузиной Лиотхой. Нам обоим свойственны основные черты нашего фамильного облика, только у нее шерсть коричневая и с пятнышками, а у меня — темно-темно-синяя.
— Но я готов поклясться, что видел именно тебя!
— К сожалению, у меня в это время были дела совсем в другом месте, так что присутствовать на празднике я никак не мог. Но, возможно, у меня будет такая возможность в следующий раз, то есть через ближайшие сто лет.
«Разве тебе не кажется, — спросила у Эрагона Сапфира, — что он на редкость приятно пахнет?»
Эрагон потянул носом воздух:
«Я не чувствую никакого запаха. Если бы он был, я бы непременно его почувствовал».
«Это странно. — И она сообщила о тех запахах, которые удалось почувствовать ей. Только тогда Эрагон понял, что она имела в виду. Мускусный запах Блёдхгарма окутывал его со всех сторон, точно облако; плотный, чуть дымный запах, в котором смешивались запахи раздавленных ягод можжевельника, от которых, по выражению Сапфиры, «щекотало в ноздрях». — Похоже, в него уже влюблены все женщины среди варденов, — сказала она. — Они крадутся следом за ним, куда бы он ни пошел, отчаянно мечтая с ним побеседовать, но настолько стесняются, что способны издать разве что нелепый писк, стоит ему взглянуть на них».
«Так, может, его запах могут чувствовать только женщины? — Эрагон бросил озабоченный взгляд на Арью. — Однако на Арью, похоже, этот запах никакого особого впечатления не производит».
«У нее есть защита от подобного магического воздействия».
«Надеюсь… А как ты думаешь, не стоит ли нам немного укоротить этого Блёдхгарма? Ведь то, что он делает, это нечестно; не годится тайком, без ведома женщины, с помощью магических чар завоевывать ее сердце».
«А чем это хуже привычки украшать себя нарядами, чтобы привлечь внимание возлюбленного? Блёдхгарм ведь не пользуется своим преимуществом в отношении тех женщин, которые им очарованы, и мне кажется невероятным, чтобы он вообще стал специально создавать какой-то особый запах, чтобы привлекать внимание женщин вашей расы. Скорее, как я догадываюсь, это оказалось совершенно непреднамеренным последствием того, чем он занимался в совершенно иных целях. И пока он не нарушает никаких правил приличия, нам, по-моему, вмешиваться не стоит».
«А как же Насуада? Уязвима ли она для его чар?»
«Насуада мудра и осторожна. И она попросила Трианну создать ей магическую защиту, в том числе и от влияния Блёдхгарма».
«Это хорошо».
Когда они прибыли в лагерь, толпа вокруг разрослась до невероятных размеров; казалось, половина всех варденов собралась вокруг Сапфиры. Эрагон приветственно поднял руку, слыша, как люди выкрикивают: «Аргетлам! Губитель Шейдов! Где же ты был так долго? Поведай нам о своих приключениях! » Довольно многие называли его также Проклятьем Раззаков, и это прозвище пришлось ему настолько по душе, что он даже сам раза четыре неслышно повторил эти слова. Люди выкрикивали всевозможные благословения им с Сапфирой, желали им здоровья и благополучия, приглашали их обоих к обеду, сулили в подарок золото и драгоценные камни; но слышал он и жалобные просьбы о помощи: не может ли он смилостивиться и исцелить сыночка, который родился слепым; не может ли удалить опухоль, которая убивает чью-то жену и мать; не может ли срастить сломанную ногу лошади или выпрямить погнувшийся клинок, который, как громогласно утверждал хозяин клинка, принадлежал еще его деду… Дважды какая-то женщина задорно вопрошала: «Не возьмешь ли меня в жены, Губитель Шейдов?» Но сколько Эрагон ни озирался, он так и не смог определить, кто же это кричал.
Пробираясь вместе с ним сквозь толпу, двенадцать эльфов держались плотным кольцом. Понимание того, что они видят то, чего он увидеть не может, и слышат то, чего ему не услышать, действовало на Эрагона, как ни странно, успокаивающе. Полностью положившись на своих новых защитников, он свободно общался с собравшимися вокруг варденами, понимая, что именно этой свободы ему всегда так не хватало раньше.
Затем из-за неровных рядов войлочных палаток стали появляться те, кто прежде жил в Карвахолле. Спрыгнув на землю, Эрагон подошел к ним, и односельчане обступили его; он пожимал чьи-то руки, хлопал кого-то по плечу и смеялся тем шуткам, которые были понятны только тому, кто вырос в Карвахолле. Увидев Хорста, Эрагон от души пожал мощную загорелую руку кузнеца.
— Добро пожаловать назад, Эрагон! — сказал ему Хорст. — Здорово у тебя это получилось! Мы перед тобой в долгу: ведь ты сумел отомстить этим тварям, которые изгнали нас из родного дома. Но особенно я рад тому, что ты сам по-прежнему цел и невредим!
— Раззакам надо было бы двигаться чуть быстрее, что бы отрубить от меня хотя бы кусочек! — засмеялся Эрагон. И поздоровался с сыновьями Хорста, Олбрихом и Балдором; а затем — с сапожником Лорингом и его троими сыновьями; а затем с Тарой и Морном, владельцами таверны; а затем с Фиском, Фельдой, Калитхой, Делвином и Ленной; и, наконец, с Биргит, глаза которой смотрели по-прежнему свирепо. И Биргит сказала ему:
— Спасибо тебе, Эрагон, Ничейный Сын. Спасибо за то, что ты достойно наказал этих тварей, сожравших моего мужа! Знай: отныне сердце мое навсегда принадлежит тебе! И все мои силы в придачу!
Прежде чем Эрагон сумел ей ответить, толпа разделила их. «Ничейный Сын? — вспомнил Эрагон. — Ха! У меня есть отец! Которого, правда, все на свете ненавидят».
Затем к его великой радости сквозь толпу, раздвигая ее плечами, пробрался Роран; рядом с ним была Катрина. Они обнялись, и Роран прорычал:
— До чего же глупо ты поступил, оставшись там! Надо было бы всыпать тебе за это как следует! В следующий раз ты уж меня заранее предупреди, если вздумаешь с кем-то в одиночку сражаться. Похоже, у тебя это в привычку входит. Жаль, что ты не видел, до чего была огорчена Сапфира!
Эрагон положил руку на переднюю лапу Сапфиры и сказал:
— Мне очень жаль, что я не смог предупредить вас заранее. Я и сам до последнего момента не понимал, что собираюсь остаться. Но это оказалось совершенно необходимым.
— Но хоть сейчас-то ты можешь сказать, почему тебе все-таки пришлось остаться в этих вонючих пещерах?
— Потому что мне нужно было кое-что разведать и кое-что выяснить.
Поскольку этим его ответ и ограничился, широкое лицо Рорана помрачнело, и на мгновение Эрагон испугался, что брат станет настаивать на более подробных разъяснениях. Но Роран сказал:
— Ну что ж, разве может надеяться такой заурядный человек, как я, что разом поймет все «почему» и «потому что», которыми заняты мысли настоящего Всадника, даже если этот Всадник — мой двоюродный брат? Самое главное, что ты помог освободить Катрину, что сейчас ты здесь, что ты цел и невредим. — Роран вытянул шею, словно пытаясь увидеть, что лежит у Сапфиры на спине, затем посмотрел на Арью, стоявшую чуть позади, и сказал: — Ты же потерял мой посох! Я пол-Алагейзии с этим посохом прошел! Неужели ты не мог его сохранить?
— Я отдал его человеку, которому он был гораздо нужнее, чем мне, — ответил Эрагон.
— Ох, да перестань ты на него нападать! — сказала Роpaнy Катрина и, чуть поколебавшись, крепко обняла Эрагона. — На самом деле, Эрагон, он ведь страшно рад тебя видеть, ты же и сам это понимаешь! Он просто не может слов подобрать, чтобы выразить это.
С дурацкой, совершенно бараньей улыбкой Роран пожал плечами.
— Она, как всегда, права насчет меня. — И влюбленные обменялись нежными взглядами.
Эрагон внимательно посмотрел на Катрину. Ее медные волосы приобрели своей прежний, роскошный блеск и цвет, и следы, оставленные на ее теле тяжкими пытками, уже почти все исчезли, хотя она по-прежнему казалась более бледной и худой, чем прежде.
Подойдя совсем близко к Эрагону, чтобы никто из сгрудившихся вокруг варденов не мог ее услышать, Катрина шепнула:
— Я никогда не думала, что буду обязана тебе столь многим, Эрагон! Что мы будем обязаны тебе столь многим. С тех пор как Сапфира принесла нас сюда, я узнала, чем ты рисковал, чтобы спасти меня, и нет слов, как я тебе благодарна. Если бы я провела в Хелгринде еще неделю, это попросту убило бы меня или лишило разума, что, в общем, то же самое — настоящая смерть при жизни. За то, что ты спас меня, за то, что ты исцелил Рорану плечо, я от всей души благодарю тебя, но еще больше я благодарю тебя за то, что ты снова воссоединил нас! Если бы не ты, мы бы никогда больше с Рораном не увидели друг друга.
— Мне кажется, Роран, так или иначе, отыскал бы способ вытащить тебя из Хелгринда даже и без меня, — заметил Эрагон. — Он же настоящий златоуст, если его завести. Он бы убедил еще какого-нибудь заклинателя помочь ему — например, травницу Анжелу, — и все равно своего добился бы.
— Травница Анжела? — нахмурился Роран. — Куда этой болтливой особе соперничать с раззаками.
— Ничего, она бы тебе показала, на что способна. Она гораздо сильнее и глубже, чем кажется… Во всяком случае, чем можно предположить, слушая ее болтовню. — И тут Эрагон сделал то, чего никогда не осмелился бы сделать, когда жил в долине Паланкар, но теперь чувствовал, будучи Всадником, что имеет на это полное право: он поцеловал Катрину в лоб, затем точно так же поцеловал Рорана и сказал: — Роран, ты мне как брат. А ты, Катрина, мне как сестра. Если когда-либо вы окажетесь в беде, пошлите за мной, и если вам нужен будет Эрагон-земледелец или Эрагон-Всадник, я в любом качестве буду в полном вашем распоряжении.
— И ты тоже, — сказал в ответ Роран, — если когда-либо будешь в беде, только скажи, и мы поспешим тебе на помощь.
Эрагон благодарно кивнул, но воздержался от упоминания о том, что те беды, которые, скорее всего, выпадут на его долю, будут таковы, что бороться с ними ему не сможет помочь никто из них. Он крепко обнял Рорана и Катрину за плечи и сказал:
— Живите же долго, всегда будьте вместе, будьте счастливы, и пусть у вас родится много-много детишек! — Тут улыбка Катрины на мгновение померкла, и Эрагон, мгновенно удивившись, подумал: «Как странно!»
По настоянию Сапфиры они снова двинулись к красному шатру Насуады, находившемуся в центре лагеря. Когда они, сопровождаемые восторженной толпой, прибыли туда, Насуада уже встречала их на пороге, а слева от нее стоял король Оррин; целая орда его приближенных и прочей знати толпилась за двойным рядом охраны.
Насуада была в зеленом шелковом платье, которое переливалось в солнечных лучах, точно оперение на грудке колибри, прелестно сочетаясь с ее смуглой кожей. Рукава платья заканчивались у локтя пышными кружевами. А дальше, от локтя до тонких запястий, руки ее были покрыты бинтами. Она невероятно выделялась среди остальных варденов, точно изумруд, упавший на груду пожухших осенних листьев. Одна лишь Сапфира могла соревноваться с нею в яркости и необычности облика.
Эрагон и Арья поздоровались с Насуадой, затем с королем Оррином, и Насуада официально приветствовала их от лица всех варденов, похвалив за храбрость и мужество. Закончила она свою речь так:
— О да, Гальбаторикс может иметь при себе Всадника и дракона, которые сражаются за него так же, как Эрагон и Сапфира сражаются за нас. Он может иметь армию такой величины, что от нее становится темно вокруг. Он может использовать любую, даже самую ужасную черную магию, которая кажется отвратительной любому, кто занимается этим древним искусством. Но, несмотря на всю его злобность и жажду власти, ему не остановить Эрагона и Сапфиру! Ведь он не смог помешать им проникнуть в его царство и убить четверых самых его любимых прислужников, как не смог и воспрепятствовать Эрагону беспрепятственно пройти через всю Империю. Поистине рука его, претендующего на всемирное господство, сильно ослабела, раз он не может защитить свои границы и своих омерзительных слуг даже внутри своей потайной тюрьмы-крепости!
Вардены ответили на ее слова восторженными криками, и, слушая этот радостный шум, Эрагон позволил себе тайком улыбнуться: Насуада на редкость умело сыграла на чувствах своих подданных, подогревая их доверие, верность и энтузиазм, хотя реальная действительность сулила им куда меньше надежд, чем она только что изобразила. Нет, она не лгала им — по его разумению, во всяком случае, — она не лгала, даже когда имела дело с Советом Старейшин или с другими своими политическими соперниками. Она всего лишь говорила вслух то, что наилучшим образом способствовало укреплению ее позиций и подтверждало приведенные ею аргументы. В этом отношении, думал Эрагон, она все-таки очень похожа на эльфов.
Когда энтузиазм варденов несколько поутих, король Оррин приветствовал Эрагона и Арью в том же стиле, что и Насуада, но его речь была куда более уравновешенной и пространной. И хотя толпа слушала его вполне вежливо и сопроводила его слова аплодисментами, Эрагону было очевидно, что как бы люди ни уважали Оррина, они не любят его так, как любят Насуаду; не может он также и зажечь их воображение, как сумела это сделать Насуада. Этот гладко-лицый король был одарен высочайшим умом. Однако он был слишком утонченной личностью, слишком эксцентрической и слишком покорной обстоятельствам, чтобы служить давним чаяниям людей, бросивших вызов Гальбаториксу.
«Если мы свергнем Гальбаторикса, — мысленно сказал Сапфире Эрагон, — то уж Оррина точно не следует сажать на трон в Урубаене. Ему наверняка не под силу объединить наши земли так, как Насуада сумела объединить варденов».
«Согласна с тобой», — откликнулась Сапфира.
Наконец король Оррин закончил свою речь, и Насуада шепнула Эрагону:
— Теперь твоя очередь что-то сказать тем, кто собрался, чтобы взглянуть на прославленного Всадника. — Ее глаза поблескивали от сдерживаемого смеха.
— Моя?
— Они только этого и ждут.
И Эрагон повернулся лицом к многочисленной толпе. Язык его сразу же пересох, в голове не осталось ни одной мысли, и в течение нескольких секунд, охваченный паникой , он думал только о том, что владение речью по-прежнему не самая сильная его сторона, и сейчас он попросту опростоволосится перед собравшимися варденами. Где-то послышалось ржание лошади, но в целом над лагерем висела пугающая тишина. Охвативший Эрагона паралич прервала Сапфира. Ткнув его мордой в локоть, она сказала:
«Скажи им, какая большая честь для тебя — пользоваться их поддержкой, как ты счастлив, что снова оказался среди них».
Воспользовавшись ее помощью, Эрагон ухитрился-таки вымолвить несколько слов и при первой же возможности умолк, поклонился и отступил назад.
Заставив себя улыбаться, пока вардены хлопали в ладоши, восторженно кричали и стучали мечами по щитам, он воскликнул, мысленно обращаясь к Сапфире:
«Это было ужасно! Лучше еще раз с Шейдом сразиться, чем выступать перед такой толпой!»
«Вот как? Но ведь это было вовсе не так уж трудно, Эрагон».
«Да нет, очень даже трудно!»
Из ноздрей Сапфиры вырвались облачка дыма, и она насмешливо фыркнула:
«Хорош же ты, настоящий Всадник, который боится выступить перед толпой почитателей! Если бы Гальбаторикс знал об этом, он бы мигом с тобой расправился. Заставил бы тебя произнести речь перед его войсками, вот ты бы от страха и умер. Ха-ха-ха!»
«И совсем не смешно!» — проворчал Эрагон, но Сапфира все еще продолжала безмолвно хихикать.