Глава 18. Внося поправки — Книга Эрагон 3 Брисингр

Вы опаздываете, — заметила Насуада, когда Эрагон и Анжела уселись на стулья, полукругом расставленные перед ее троном.
Там уже сидели Эльва и ее «нянька» Грета — старуха, которая тогда в Фартхен Дуре и попросила Эрагона благословить девочку. Как и в прошлый раз, Сапфира улеглась снаружи и просунула голову в специально устроенное для этого отверстие в задней стене шатра, чтобы иметь возможность участвовать в собрании. Солембум свернулся клубком возле ее головы. Казалось, он крепко спит, его выдавали лишь слабые подергивания хвоста.
Эрагон и Анжела извинились за опоздание, а затем он стал слушать, как Насуада объясняет Эльве, сколь ценны ее способности для всех варденов («Словно она сама этого не знает», — заметил Эрагон Сапфире), и просит ее освободить Эрагона от данного им обещания снять с нее чары столь неудачного благословения. Насуада сказала, что прекрасно понимает, сколь трудна ее просьба для Эльвы, но на кон поставлена судьба целой страны и разве не стоит это такой жертвы, как душевный покой одного-единственного человека, который благодаря своим особенностям может помочь спасти Алагейзию от злодея Гальбаторикса? Это была поистине великолепная речь: живая, страстная, полная аргументов, имевших целью пробудить в душе Эльвы самые благородные чувства.
Эльва, которая все это время сидела скорчившись и опустив свой остренький подбородок на стиснутые кулачки, вскинула голову и обронила коротко:
— Нет.
И никто из присутствующих не нашелся что ей возразить. Все молчали, глубоко потрясенные этим ответом. А Эльва сперва долго смотрела на каждого по очереди своими немигающими глазищами, а затем пояснила:
— Эрагон и Анжела, вы оба знаете, что это такое — разделить мысли и чувства с умирающим человеком. Вы знаете, как это ужасно, как изматывает, как ты словно тоже умираешь, исчезаешь навсегда. Но это — когда умирает всего один человек. И, самое главное, ни один из вас не обязан испытывать подобные душевные страдания, если он сам этого не хочет, тогда как я… я выбора не имею: я обязана разделить эту муку с каждым умирающим. Я чувствую каждую смерть рядом с собой. Вот и сейчас, например, я ощущаю, как жизнь вытекает из тела Сефтона, одного из твоих лучших фехтовальщиков, Насуада, который был ранен на Пылающих Равнинах, и я знаю, какие слова я могла бы сказать ему, дабы они могли уменьшить его ужас перед неизбежной кончиной. Его страх столь велик, что он и меня заставляет дрожать! — И она с невнятным криком выбросила перед собой руки, словно пытаясь защититься от удара. Затем, помолчав, продолжила: — Ах, вот он и умер… Но есть и другие. Другие есть всегда. Вереница смертей никогда не кончается. — В голосе ее еще сильней послышалась горькая усмешка, столь странная для такой малышки. — Ты действительно понимаешь это, Насуада, госпожа Ночная Охотница? Ведь ты — Та, Что Станет Править Миром. Но действительно ли ты понимаешь это? Я невольно участвую во всех смертях, происходящих вокруг меня, во всех страданиях, как физических, так и душевных. Я ощущаю их с той же силой, как если бы страдала сама, и чары Эрагона заставляют меня облегчать страдания других независимо от того, какую цену мне приходится за это платить. А если я сопротивляюсь этому позыву, как делаю это в данный конкретный момент, мое собственное тело восстает против меня: в животе у меня точно бурлит кислота, голова раскалывается от боли, как если бы какой-то гном колотил по ней своим молотом, и мне трудно даже пошевелиться, а думать еще труднее. Так этого ты хочешь для меня, Насуада?
Денно и нощно я не имею избавления от боли всего мира. С тех пор как Эрагон «благословил» меня, я не знаю ничего, кроме боли и страха, я никогда не знала ни счастья, ни радости. Светлая сторона жизни, те вещи, которые делают подобное существование переносимым, мне недоступны. Я их никогда не вижу. Я вижу одну лишь тьму. Я вижу только объединенные страдания и несчастья всех людей, мужчин, женщин, детей, на милю вокруг, и эти страдания налетают на меня, точно полночная буря. Это «благословение» лишило меня возможности быть такой, как все дети. Оно заставило мое тело созревать быстрее обычного, а мой разум созрел куда быстрее моего тела. Эрагон, может, и сумел бы избавить меня от этой ужасной способности, той необходимости чувствовать чужую боль, которая с этой способностью связана, но он не может вернуть меня к тому, чем я была, или к тому, чем мне следовало бы быть, не может — не разрушив того, чем я стала. Я — урод. Не ребенок и не взрослый человек. Я — существо, обреченное вечно быть изгоем. Я не слепа, как ты знаешь. Я вижу, как ты, Насуада, невольно ежишься, стоит мне открыть рот. — Эльва покачала головой. — Нет, ты просишь от меня слишком многого. Я ни за что не останусь такой ни ради тебя, Насуада, ни ради варденов, ни ради всей Алагейзии. И даже ради моей дорогой матери, если бы она была жива, я бы такой не осталась. Это не стоит таких мучений. Нет, ни за что на свете! Я могла бы уйти и жить одна, чтобы быть свободной от воздействия на меня других людей, но я не хочу жить так. Нет, единственное решение — это дать Эрагону возможность попытаться исправить совершенную им ошибку. — Губы Эльвы искривились в коварной и совсем недетской усмешке. — А если вы не согласны со мной, если вы думаете, что я просто глупа и эгоистична, ну что ж, тогда вам лучше помнить, что я, в общем, всего лишь младенец, которому и двух лет еще не исполнилось. Лишь глупцы могут ожидать от малолетнего дитяти, чтобы оно с готовностью принесло себя в жертву во имя высшего добра. Но, младенец я или нет, я уже приняла решение, и ничто из того, что вы можете мне сказать, меня не переубедит. Тут я крепка как сталь. — Насуада попыталась еще вразумить ее, но, как и обещала Эльва, это ни к чему не привело. В конце концов Насуада попросила Анжелу и Эрагона вмешаться. Анжела отказалась под тем предлогом, что она уже ничего не сможет добавить к словам Насуады, но ей кажется, что Эльва уже сделала свой выбор, а потому следует дать ей возможность поступить так, как она того хочет сама, а не преследовать ее с шумными криками, как преследует коршуна стая соек. Эрагон придерживался примерно того же мнения, но все же сказал девочке:
— Эльва, я не могу советовать тебе, что ты должна или не должна делать, — это можешь определить только ты сама, — но все же не отвергай сразу просьбу Насуады. Она пытается всех нас спасти, и в борьбе с Гальбаториксом ей, безусловно, нужна наша поддержка, если мы вообще хотим обрести хоть какой-то шанс на победу. Будущее скрыто от меня, но я верю, что твоя способность могла бы стать идеальным оружием против Гальбаторикса. Ты могла бы предсказать, например, любую его атаку на нас. Ты могла бы в точности рассказать нам, как нам бороться с его чарами. И, самое главное, ты могла бы почувствовать, в чем именно уязвимость Гальбаторикса, в чем его наибольшая слабость и что мы могли бы сделать, дабы нанести ему ущерб.
— Тебе надо было бы действовать более умело, Всадник, если ты хочешь, чтобы я передумала!
— Но я вовсе не хочу, чтобы ты передумала, — сказал Эрагон. — Я хочу лишь убедиться, что ты хорошо обдумала принятое тобой решение и не высказала его чересчур поспешно.
Девочка шевельнулась, но не сказала ни слова. И тут вмешалась Сапфира, спросив мысленно: «Что у тебя на сердце, о Сияющее Чело?» И Эльва ответила мягко и на этот раз без малейшего злорадства:
— Я уже высказала все, что у меня на сердце, Сапфира. И все прочие слова будут излишни.
Если Насуаду и привело в отчаяние упрямство Эльвы, она не позволила себе показать это, хотя лицо ее явно посуровело; впрочем, и разговор оказался весьма нелегким.
— Я никак не согласна с твоим выбором, Эльва, — сказала она, — но нам придется с ним смириться, ибо мы, очевидно, не в силах тебя поколебать. Полагаю, что не могу винить тебя, поскольку сама никогда не испытывала тех страданий, которые ты испытываешь ежедневно, и если бы я оказалась в твоем положении, то, возможно, и сама поступила бы точно так же. А теперь, Эрагон, приступай, прошу тебя…
Повинуясь ей, Эрагон опустился перед Эльвой на колени. Сверкающие фиолетовые глаза юной ведьмы так и впились в него, когда он положил ее крошечные ручонки себе на ладони. Прикосновение ее обжигало — казалось, у девочки сильный жар.
— Ей ведь не будет больно, Губитель Шейдов? — спросила старая Грета дрожащим голосом.
— Не должно. Но наверняка я сказать не могу. Удаление чар куда более непредсказуемо, чем их наложение. Маги очень редко, почти никогда не пытаются сделать это — и прежде всего из-за возможных последствий.
Морщинистое лицо Греты исказилось от тревоги, и она ласково погладила девочку по голове, приговаривая:
— Ах, моя храбрая девочка! Ягодка моя! Ничего, смелее! — Она, похоже, не заметила, с каким раздражением глянула на нее Эльва.
Эрагон постарался не обращать внимания на старуху и сказал:
— Послушай меня, Эльва. Существует два различных способа нарушить наложенное заклятье. Один состоит в том, что маг, наложивший чары, открывает свою душу и его душевные силы как бы служат топливом для…
— Вот с этим у меня всегда возникали трудности, — встряла Анжела. — Я потому больше и полагаюсь на зелья и травы, чем на всякие заклинания.
— Если ты не возражаешь… — сердито прервал ее Эрагон.
Лицо Анжелы покрылось пятнами от смущения, и она сказала:
— Ох, извини! Продолжай, пожалуйста.
— Спасибо, — прорычал Эрагон. — Итак, один путь — это открыть свою душу. Этот способ предназначен для того мага…
— Или колдуньи, — вставила Анжела.
— Может быть, ты будешь так любезна, что дашь мне закончить?
— Извини.
Эрагон заметил, что Насуада с трудом подавила улыбку.
— В этом случае маг открывает себя для потока энергии, идущего из его души, и на древнем языке отрекается не только от слов своего предыдущего заклятья, но и от того намерения, которое за этим заклятьем стояло. Что, как можно себе представить, довольно трудно и не всегда выполнимо. И если у этого мага намерения снова окажутся неправильными, все может закончиться тем, что он лишь изменит первоначальное заклятье вместо того, чтобы его полностью отменить. И тогда ему придется отменять уже два переплетенных друг с другом заклятья, а не одно.
А второй способ заключается в том, чтобы произнести заклинание, напрямую воздействующее на первоначально наложенные чары. Оно не уничтожает первоначальное заклятье, а как бы его обезвреживает. Но только в том случае, если все сделано правильно. И я с твоего разрешения хотел бы воспользоваться именно этим способом.
— Весьма элегантным, надо сказать, — не удержалась от замечания Анжела. — Но объясни мне ради всего на свете, кто или что сможет обеспечить тот непрерывный поток энергии, который необходим при использовании подобного заклятья-противоядия? И наверняка ведь не только мне интересно было бы узнать, каковы будут последствия, если что-то при использовании этого способа пойдет не так?
Эрагон по-прежнему не сводил глаз с Эльвы.
— В данном случае необходимая магическая энергия должна исходить от тебя, — сказал он ей, по-прежнему сжимая ее руки. — Ее потребуется не так уж много, но все же ее расход несколько уменьшит запас твоих жизненных сил. После этого, например, ты никогда не сможешь ни пробежать так далеко, ни поднять такую же охапку дров, как это может человек, не испытывающий подобной нагрузки, ибо это заклятье в некотором смысле будет похоже на присосавшуюся к тебе пиявку.
— А почему ты не можешь дать мне эту энергию? — спросила Эльва, вопросительно изогнув бровь. — Ведь, в конце концов, именно ты виновен в том, что я оказалась в столь затруднительном положении.
— Я бы, конечно же, сделал это, но чем дальше я буду находиться от тебя, тем труднее мне будет посылать тебе необходимое количество энергии. А если я уеду совсем далеко, подобная попытка попросту убьет меня. Что же касается возможных осложнений, то единственный риск здесь заключается в том, что я могу неправильно произнести слова отменяющего заклинания, и тогда оно не сумеет полностью прекратить действие моего первого «благословения». Но не бойся: если это случится, я немедленно произнесу другое, отменяющее, заклинание.
— А если и его будет недостаточно? Эрагон помолчал, потом ответил:
— В таком случае я всегда могу вернуться к первому способу, о котором уже говорил. Я бы, впрочем, предпочел избежать этого. Это единственный способ окончательно покончить с действием первого заклятья, но если уж при подобной попытке чему-то суждено будет пойти неправильно — а это, как ты понимаешь, всегда может случиться, — ты в итоге окажешься в куда худшем положении, чем сейчас.
Эльва кивнула:
— Да, я понимаю.
— Так что, ты даешь мне свое согласие? Я могу начинать?
Когда она снова кивнула, Эрагон набрал в грудь побольше воздуха и приготовился. Полностью сосредоточившись и даже отчасти прикрыв глаза, он стал медленно произносить слова древнего языка, и каждое из них падало с его языка, точно удар тяжелого молота. Он тщательно выговаривал каждый звук, особенно те из них, которые не были свойственны его родному языку, чтобы избежать даже малейшей возможности повторить свою первую, трагическую ошибку. Это отменяющее заклятье, казалось, было выжжено теперь в его памяти. Он ведь потратил немало часов на обратном пути из Хелгринда, чтобы составить это заклинание; он долго и мучительно над ним раздумывал, споря сам с собой и предлагая себе наиболее приемлемые варианты в ожидании того дня, когда наконец попытается искупить вину за то зло, которое причинил маленькой Эльве. Пока Эрагон произносил заклинание, Сапфира подпитывала его своей жизненной силой, и он с благодарностью чувствовал ее поддержку, ее внимание, ее готовность вмешаться, если она почувствует, что он хотя бы капельку может исказить смысл заклятья. Отменяющее заклинание было очень длинным и очень сложным, ибо Эрагон старался учесть любую возможность неверной его интерпретации, которая была бы способна усугубить воздействие предыдущего «благословения». В результате прошло целых пять минут, прежде чем он произнес последнее предложение, последнее слово и последний звук.
И в последовавшей за этим тишине лицо Эльвы омрачилось разочарованием.
— Но я по-прежнему их чувствую! — сказала она. Насуада встревоженно наклонилась к ней:
— Кого?
— Тебя, его, ее, всех, кто страдает от боли. Они никуда не делись! Та острая потребность немедленно помочь им исчезла, но их боль по-прежнему пронизывает меня насквозь.
— Что это, Эрагон? — спросила Насуада, еще сильнее наклоняясь над девочкой.
Он нахмурился:
— Я, должно быть, пропустил что-то. Дайте мне немного подумать, и я составлю другое заклинание, которое, возможно, доведет все до конца. Есть несколько других возможностей, которые я учитывал, однако… — Он умолк, встревоженный тем, что отменяющее заклятье не совершило того, на что он рассчитывал. Мало того, особое заклинание, воздействующее исключительно на ту, чужую, боль, которую Эльва постоянно испытывает, будет, конечно же, гораздо труднее, чем целиком отменить воздействие всего предыдущего заклятья. Одно неверное слово, одна плохо составленная фраза — и он может уничтожить всякую способность девочки сопереживать другим, может лишить ее способности когда-либо научиться мысленному общению, может даже уничтожить в ней способность чувствовать собственную боль, так что она даже не заметит, например, что ранена…
Эрагон как раз мысленно советовался с Сапфирой, когда Эльва вдруг громко сказала: — Нет!
Он озадаченно посмотрел на нее.
От девочки, казалось, исходило некое экстатическое сияние. Ее округлые, точно жемчужины, зубки сверкали в улыбке, глаза сияли победоносной радостью.
— Нет, никаких попыток больше не предпринимай!
— Но, Эльва, почему бы…
— Потому что я не хочу, чтобы у меня отнимали силы, чтобы на меня накладывали еще какие-то чары. И, самое главное, потому что я поняла, что действительно могу не обращать на них никакого внимания! — Она вцепилась в подлокотники своего кресла, дрожа от возбуждения. — Да! Не испытывая потребности помогать каждому, кто испытывает страдания, я могу заставить себя отрешиться от этого, попросту не обращать на этих людей внимания. И мне от этого ничуть не становится хуже! Теперь я могу не слышать стонов человека, которому отрезали ногу, могу даже не взглянуть на ту женщину, что сильно обожгла себе руку. Я всех их могу полностью игнорировать, сама совершенно не страдая при этом! Я, правда, не могу сделать так, чтобы совсем не слышать их жалоб, во всяком случае пока, но все равно — великие боги! — какое же это огромное облегчение! Тишина. О благословенная тишина! Больше никаких жалоб на бесконечные раны, царапины, ушибы и переломы! Никаких треволнений и душевных мук, которые доводят легкомысленных юнцов до самоубийства! Никаких сопереживаний брошенным женам или мужьям-рогоносцам! Больше никаких, тысячекратно повторенных стонов раненых, которых так много на этой войне. И я больше не желаю испытывать тот леденящий душу ужас, с которым люди уходят в мир вечного мрака! — Эльва рассмеялась, хотя по щекам у нее катились слезы, и от этого хрипловатого, но вместе с тем мелодичного смеха у Эрагона волосы на голове встали дыбом.
«Но это же безумие! — мысленно обратилась к ней Сапфира. — Если ты действительно можешь все это выбросить из головы, то зачем оставаться в узах сверхчувствительности, все же позволяющей тебе слышать боль других? Ведь Эрагон, скорее всего, смог бы избавить тебя и от этого».
Глаза Эльвы страшновато сверкнули.
— Я все равно никогда уже не стану такой, как все нормальные люди. И если уж я должна быть не такой, как все так позвольте мне сохранить то, что выделяет меня из общей массы. Пока я могу управлять этой своей способностью — а я, похоже, теперь это могу, — я ничего не имею против подобной ноши, ибо взваливаю ее себе на плечи сама, по собственному желанию, а не потому, что мне ее навязали с помощью магии, Эрагон. Ха! Отныне я не стану отвечать ни перед кем и ни перед чем. Если я помогу кому-то, то только потому, что сама этого захочу. Если я буду служить варденам, то только потому, что моя собственная совесть заставит меня сделать это, а не потому, что ты, Насуада, попросишь меня, и не потому, что меня вывернет наизнанку, если я этого не сделаю. Я буду поступать только так, как нравится мне, и горе тому, кто попытается мне воспрепятствовать, ибо я знаю все страхи людей и не замедлю сыграть на них, дабы исполнить любые свои желания!
— Эльва! — воскликнула Грета. — Не говори таких ужасных вещей! Ты же этого не думаешь!
Девочка так резко повернулась к ней, что волосы ее, разлетевшись веером, упали ей на лицо.
— Ах да, о тебе-то я и позабыла, моя служанка. Вечно преданная. Вечно суетящаяся. Я благодарна тебе за то, что ты взяла меня к себе, когда умерла моя мать; благодарна за ту заботу, которой ты меня окружала в Фартхен Дуре и потом, но теперь мне твоя помощь больше не требуется. Я стану жить одна, буду поступать так, как мне хочется, и никогда ни к кому не стану привязываться.
Старуха испуганно прикрыла рот рукавом и, сгорбившись, поспешно отступила от нее.
Слова Эльвы донельзя возмутили Эрагона. Он решил, что не может позволить ей сохранить эту свою способность, если она намерена неправильно, а может, и во зло ею пользоваться. С помощью Сапфиры, ибо та была полностью с ним согласна, он выбрал наиболее действенное из тех новых заклинаний, которые составил в последнее время, и уже открыл было рот, чтобы начать произносить его, когда Эльва змеей метнулась к нему и закрыла ему рот ладошкой, не давая говорить.
Шатер вздрогнул, когда Сапфира взревела, чуть не оглушив Эрагона, обладавшего теперь сверхъестественным слухом. Все сразу заговорили, завертелись, кроме Эльвы, которая так и не отняла от уст Эрагона свою ладошку, хотя Сапфира и велела ей довольно сердито: «А ну, цыпленок, немедленно отпусти его!»
Привлеченные ревом Сапфиры, шестеро охранников Насуады ворвались в шатер, размахивая оружием, а Блёдхгарм и остальные эльфы подбежали к Сапфире и встали по обе стороны от нее, еще сильнее приподняв заднюю стенку шатра. Насуада махнула рукой, и Ночные Ястребы тут же опустили оружие, но эльфы остались в прежней боевой позиции. Их клинки посверкивали, как лед.
Однако Эльву похоже, ничуть не смутили ни суматоха, которую вызвал ее поступок, ни мечи охранников. Она, склонив голову набок, смотрела на Эрагона с таким видом, словно это некая необычная разновидность жука, которого она случайно обнаружила ползущим по краю ее стула, затем улыбнулась с таким милым и невинным видом, что Эрагон даже подивился, как это он мог не доверять ей, и сказала прямо-таки медовым голоском:
— Эрагон, прекрати это. Если ты произнесешь заклятье, ты причинишь мне такой же вред, какой уже когда-то принес. Ты же этого не хочешь, правда? Не хочешь каждую ночь, ложась спать, думать обо мне? Не хочешь, чтобы память о том зле, которое ты мне причинил, без конца мучила тебя? То, что ты собирался сделать сейчас, было злом, Эрагон. Неужели ты мнишь себя верховным судией в этом мире? Неужели ты вынесешь мне столь страшный приговор — хоть я ничего дурного и не делаю — только потому, что я тебе не нравлюсь? Неужели и ты испытываешь то отвратительное наслаждение, командуя другими и для собственного удовольствия меняя их судьбу, которое столь свойственно Гальбаториксу?
И Эльва убрала руку от губ Эрагона. Но он был настолько потрясен и встревожен, что даже пошевелиться не мог. Она нанесла ему удар в самое сердце, и у него не находилось аргументов в свою защиту, ибо ее вопросы и рассуждения были в точности такими же, какие приходили на ум и ему самому. И то, как хорошо она его понимала, приводило его в такой ужас, что у него мурашки поползли по спине.
— Я также благодарна тебе, Эрагон, за то, что ты сегодня пришел сюда и исправил свою ошибку, — вновь заговорила Эльва. — Не всякий способен столь открыто признать свои ошибки и попытаться их исправить. Однако сегодня ты не заслужил ни моего восхищения, ни моего особого расположения. Ты выровнял чаши весов, насколько смог, но это всего лишь то, что и следовало сделать любому честному человеку, окажись он на твоем месте. Ты ничуть не компенсировал мне те страдания, которые я уже вынесла, да и не можешь этого сделать. Так что, когда наши пути с тобой еще раз пересекутся, Эрагон, Губитель Шейдов, не считай меня ни своим другом, ни своим врагом. У меня к тебе двойственное отношение, Всадник: я столь же готова ненавидеть тебя, сколь и любить тебя всем сердцем. И что из этого получится, решать только тебе… Сапфира, ты подарила мне звезду на лоб и всегда была добра ко мне, а потому я была и навсегда останусь твоей верной служанкой.
Гордо вскинув голову, чтобы казаться выше своих трех с половиной футов, Эльва окинула взглядом шатер и сказала:
— Прощайте, Эрагон, Сапфира, Насуада… Анжела. — С этими словами она решительно двинулась к выходу. И Ночные Ястребы расступились, давая ей пройти. А Эрагон воскликнул в глубокой тревоге:
— Что же за чудовище я создал?
Оба ургала поспешно коснулись при этом кончиков своих рогов, что должно было отвратить от них зло, и Эрагон, повернувшись к Насуаде, сказал:
— Прости. Похоже, я сделал все только хуже и для тебя, и для всех нас.
Спокойная, точно горное озеро, Насуада неторопливо поправила свои одежды и промолвила в ответ:
— Ничего. Игра приняла несколько более сложный оборот, только и всего. Этого и следовало ожидать. Посмотрим, как будут развиваться события, когда мы подберемся поближе к цитадели Гальбаторикса в Урубаене.
И тут Эрагон, услышав звук летящего прямо в него предмета, поспешно пригнулся. Но, как он ни был быстр, все же не успел избежать болезненного удара по лицу, от которого пошатнулся и вынужден был сесть. Заслонившись левой рукой от второго возможного удара, правой он выхватил из-за пояса охотничий нож и тут, к своему удивлению, увидел, что этот удар нанесла ему Анжела. Эльфы уже окружили прорицательницу, готовые в любую секунду схватить ее и по первому слову Эрагона вывести из шатра. Солембум, разумеется, сразу оказался возле своей хозяйки; он прижался к ее ногам, выставив когти и оскалив клыки; шерсть у кота стояла дыбом.
Но в эту минуту Эрагону было не до эльфов. Во все глаза глядя на Анжелу, он воскликнул:
— Зачем ты это сделала? — И тут же поморщился: из разбитой нижней губы снова потекла кровь, и рот сразу наполнился ее противным, металлическим вкусом.
Анжела тряхнула головой:
— Теперь мне придется потратить ближайшие десять лет на то, чтобы научить Эльву вести себя! А это совсем не то, чему я намеревалась посвятить эти годы!
— Учить ее? — изумился Эрагон. — Как же, позволит она тебе ее учить! Она заткнет тебе рот с той же легкостью, с какой заткнула его мне!
— Хм… Вряд ли. Она же не знает, что меня беспокоит, как не знает и того, что сейчас или в ближайшее время могло бы заставить меня страдать. Я об этом позаботилась еще в тот день, когда мы с ней впервые встретились.
— Так, может, ты поделишься с нами, как тебе это удалось? Ты воспользовалась каким-то заклинанием? — спросила Насуада. — После того как все обернулось, по-моему, нам было бы весьма полезно иметь какие-то меры защиты и от Эльвы.
— Нет, вряд ли я когда-либо это сделаю, — отрезала Анжела и не менее решительно, чем Эльва, направилась к выходу. Солембум, изящно помахивая пушистым задранным хвостом, последовал за нею.
Эльфы убрали мечи в ножны и отошли от шатра на подобающее расстояние.
Насуада потерла виски и сердито буркнула:
— Магия, черт бы ее побрал!
— Да, это магия, — печально согласился Эрагон.
И оба вздрогнули, когда Грета вдруг рухнула на землю и принялась с плачем кататься посреди шатра, выдергивая прядки жалких волос, царапая себе лицо и разрывая платье:
— Ах, бедная моя малышка! Потеряла я своего ягненочка! Потеряла! Что-то с ней будет, такой одинокой? О горе мне! Мой маленький цветочек меня отверг! Какая позорная награда за все, что я для нее сделала! А ведь я гнула на нее спину, точно рабыня. Какой жестокий, какой страшный мир! Вечно он крадет у тебя последние крохи счастья! — Она застонала. — Вишенка моя! Розочка моя! Моя сладкая горошинка! Ушла! И некому будет присмотреть за ней… Губитель Шейдов! Ты за нею присмотришь?
Эрагон схватил Грету за руку и помог ей встать, утешая старуху и заверяя ее, что и он, и Сапфира глаз с Эльвы не спустят.
«Если только, — услышал он голос Сапфиры, — она и нам не попытается нож под ребра сунуть».