Глава 19. Золото в дар — Книга Эрагон 3 Брисингр

Эрагон стоял рядом с Сапфирой шагах в двадцати пяти от красного шатра Насуады. испытывая огромное облегчение от того, что мучительная история с Эльвой так или иначе закончилась. Но, посмотрев в чистое лазурное небо, он устало понурился: за это утро успело уже произойти столько, что у него почти не осталось сил. Сапфира собиралась слетать к реке Джиет и выкупаться в ее глубоких медлительных водах, а Эрагон все никак не мог определить, что ему сделать в первую очередь. Нужно было непременно привести в порядок доспехи, приготовиться к свадьбе Рорана и Катрины, посетить Джоада, выбрать себе подходящий меч в оружейной, а также… Эрагон задумчиво поскреб подбородок.
«Тебя долго не будет?» — мысленно спросил он Сапфиру.
Сапфира развернула крылья, готовясь взлететь. «Несколько часов. Я голодна. Искупаюсь и сразу займусь охотой; я уже приметила парочку весьма упитанных оленей на западном берегу реки. Впрочем, вардены поохотились тут на славу, так что мне, возможно, придется пролететь с полдюжины лиг в сторону Спайна, прежде чем я найду дичь, достойную охоты».
«Не забирайся слишком далеко, — предупредил он ее, — не то встретишься с кем-нибудь из приятелей Гальбаторикса».
«Не буду, но если случайно наткнусь на отряд его воинов… — она облизнулась, — то с удовольствием предприму короткий бой. Кроме того, у человечины вкус почти такой же, как у оленины».
«Сапфира, не смей!»
Глаза драконихи сверкнули.
«Может, я и не стану на них нападать. А может, и стану. В зависимости от того, вооружены ли они. Терпеть не могу прокусывать металлические доспехи, да и выковыривать пищу из такой скорлупы приятного мало».
«Понятно. — Эрагон глянул в сторону ближайшего к ним эльфа, высокой женщины с серебристыми волосами. — Эльфы будут недовольны, если ты улетишь одна. Может, возьмешь парочку себе на спину? Иначе им за тобой не угнаться».
«Не сегодня. Сегодня я желаю поохотиться в полном одиночестве! — С шумом взмахнув крыльями, Сапфира взлетела, плавно развернулась в поднебесье и полетела на запад, в сторону реки Джиет. Теперь ее голос в ушах Эрагона звучал слабее, однако он вполне расслышал: — Когда я вернусь, мы полетим вместе, хорошо, маленький брат?»
«Да, когда ты вернешься, мы полетим вместе и только вдвоем».
То, с каким удовольствием она это предложила, заставило его улыбнуться, и он еще долго смотрел, как она стрелой мчится к западу. Однако вскоре ему пришлось опустить глаза: к нему подбежал Блёдхгарм, бесшумный и гибкий, как лесной кот. Эльф спросил, куда это направляется Сапфира, и был явно недоволен объяснениями Эрагона, но если у него и были какие-то возражения, он оставил их при себе.
— Правильно, — сказал себе Эрагон, когда Блёдхгарм вернулся к остальным эльфам. — Сперва самое важное.
И широкими шагами направился через лагерь, пока не нашел просторную площадь, где около тридцати варденов упражнялись с самыми различными видами оружия. К его огромному облегчению, они были слишком увлечены тренировкой, чтобы заметить его присутствие. Присев на корточки, он положил правую руку ладонью вверх на утоптанную землю и выбрал слова древнего языка, которые ему понадобятся при произнесении заклинания. Затем тихо пробормотал:
— Кулдр, рийза лам йет ун малтхинае унин бёллр.
Земля под его рукой, казалось, ничуть не изменилась, хотя он-то чувствовал, как заклятье проникает вглубь на сотни футов во всех направлениях. Не более чем секунд через пять поверхность земли закипела, точно вода в котелке, забытом на огне, и из нее стало исходить ярко-желтое свечение. Эрагон научился у Оромиса тому, что, куда бы ты ни пошел, всюду в земле почти наверняка имеются мельчайшие частицы абсолютно всех веществ; и даже если они там находятся в слишком малом количестве, чтобы их можно было добывать привычным шахтерским способом, знающий маг может, в общем — хотя и затратив весьма значительные усилия, — извлечь их.
В центре желтого пятна вскоре взвился фонтанчик сверкающих искр, которые так и посыпались к Эрагону на ладонь, где каждая такая искорка сразу же как бы сливалась с соседней; в итоге у него на ладони оказалось три шарика чистого золота размером с лесной орех.
«Летта», — сказал Эрагон и остановил поток магической энергии. Затем, опираясь на пятки и обхватив себя руками, немного передохнул, поскольку на него тут же волной накатила усталость. Голова его склонилась на грудь, веки опустились, перед глазами все поплыло. Глубоко вздохнув, он с восхищением любовался идеально гладкими золотыми шариками, лежавшими у него на ладони, и ожидал, когда к нему вернутся силы. «Какие красивые, — думал он. — Если б я мог делать такое, когда мы жили в долине Паланкар!.. Хотя, пожалуй, проще было бы, наверное, копать землю, чтобы добыть это золото. Произнес одно-единственное заклинание, а сил оно у меня отняло столько же, как когда я Слоана с вершины Хелгринда тащил!»
Он сунул золотые шарики в карман и пошел в обратный путь через лагерь. Отыскав поварскую палатку, он заглянул туда и от души подкрепился, что было ему совершенно необходимо после стольких трудов, а затем направился в ту сторону, где проживали его односельчане из Карвахолла. Еще издали он услышал звонкие удары металла по металлу и пошел на этот знакомый звук.
Обойдя три фургона, совершенно перегородивших проход, Эрагон увидел Хорста, который стоял возле наковальни, держа в руках конец стального бруса футов пять длиной. Второй конец бруса, раскаленный докрасна, лежал на двухсотфунтовой наковальне с опорой в виде низкого массивного пня. По обе стороны от наковальни стояли могучие сыновья Хорста, Олбрих и Балдер, и попеременно ударяли по стальному брусу молотами, которые так и взлетали у них над головой, точно маятник часов. В нескольких футах от них пылал «передвижной» горн.
Стук молотов был таким громким, что Эрагон держался на расстоянии, пока Олбрих и Балдер не закончили плющить сталь. Затем Хорст вернул балку в горн и, приветственно махнув Эрагону рукой, поздоровался с ним и вытащил из левого уха затычку из плотной шерсти.
— Ну вот, теперь я снова могу слышать. Каким это ветром тебя к нам принесло, Эрагон?
Его сыновья тем временем принялись подбрасывать в огонь угля, а затем разложили как надо всевозможные молотки, клещи, щипцы и прочие инструменты, валявшиеся на земле. Все трое прямо-таки лоснились от пота.
— Мне хотелось узнать, что это тут за шум, — сказал Эрагон. — Надо было, конечно, догадаться, что это ты. Больше никто не способен поднять такой грохот, кроме одного замечательного кузнеца из Карвахолла.
Хорст рассмеялся, и его густая окладистая борода задралась кверху.
— Ну что ж, мне действительно есть чем гордиться. Да и сам ты разве не гордость Карвахолла?
— Нам всем есть чем гордиться, — сказал Эрагон. — Тебе, мне, Рорану и всем остальным нашим землякам. Алагейзия уже никогда не будет прежней, если с нами покончить. — Он указал на горн и прочее оборудование и спросил: — А почему ты здесь? Я думал, что все кузнецы…
— Так и есть, Эрагон. Они все там. Однако же я убедил нашего капитана, и он позволил мне работать поближе к нашей палатке. — Хорст подергал себя за бороду. — Это из-за Илейн, знаешь ли. Ей этот ребенок трудно дается, и ничего удивительного, если учесть, через что мы прошли, пока добрались сюда. Она ведь и всегда была хрупкой, а теперь я беспокоюсь, что… в общем… — Он замахал руками, точно медведь, отгоняющий мух. — Может, ты как-нибудь заглянул бы к ней, когда у тебя будет время? Посмотрел бы, нельзя ли ей капельку помочь, а?
— Обязательно, — пообещал Эрагон.
Что-то удовлетворенно проворчав, Хорст приподнял раскаленный брус над горном, изучая цвет раскаленной стали. Затем, снова опустив его в самый жар, мотнул бородой в сторону Олбриха:
— А теперь немного подкачай мехи, сынок. Сталь уже почти готова. — Олбрих принялся качать кожаные мехи, а Хорст улыбнулся Эрагону и сказал: — Когда я сказал варденам, что я кузнец, они были так счастливы, словно я еще один Всадник. У них тут явно не хватало людей, которые по металлу работать умеют. И они дали мне весь недостающий инструмент, в том числе и эту наковальню. Когда мы уходили из Карвахолла, я просто плакал при мысли о том, что мне больше уж, видно, не доведется применить свое мастерство. Я, конечно, оружие-то не так хорошо делать умею, но здесь хватит работы и для меня, и для Олбриха с Балдором еще лет на пятьдесят. Тут, правда, много не заработаешь, но и на вонючих подстилках в темнице Гальбаторикса мы не валяемся.
— И раззаки наши косточки не обгладывают! — вставил Балдор.
— Да уж. — Хорст жестом велел сыновьям вновь взяться за отбойные молотки, а сам, уже поднеся шерстяную затычку к левому уху, спросил: — Тебе что-то еще было от нас нужно, Эрагон? Сталь готова, я не могу дольше оставлять ее на огне, не то она ослабнет.
— Ты не знаешь, где Гедрик?
— Гедрик? — Складка между бровями Хорста стала еще глубже. — Так он, наверное, на лугу; тренируется в фехтовании и метании копья. Это вон там, отсюда с четверть мили будет. — И Хорст большим пальцем указал Эрагону, куда нужно идти.
Эрагон поблагодарил его и двинулся в том направлении. Перестук молотов по наковальне тут же возобновился, чистый, как удары колокола, и пронзительный, точно перезвон стеклянных игл. Эрагон заткнул на мгновение уши и улыбнулся. На душе у него было приятно и спокойно; он был рад, что Хорст сохранил и свою силу, и свое мастерство и, несмотря на потерю дома и благосостояния, остался таким же, каким Эрагон знал его в Карвахолле. Отчего-то надежность и спокойная сила кузнеца возродили в душе Эрагона веру в то, что им все же удастся свергнуть Гальбаторикса и вообще все у них в конце концов будет хорошо, а жизнь — и жителей Карвахолла, и его собственная — войдет наконец в нормальное русло.
Добравшись до поля, где вардены занимались фехтованием, Эрагон отыскал там Гедрика, который упражнялся в ведении боя вместе с Фиском, Дармменом и Морном, и попросил однорукого ветерана, руководившего занятиями, чтобы Гедрика ненадолго отпустили.
Гедрик, бывший дубильщик кож из Карвахолла, стоял перед Эрагоном, мрачно потупившись. Он был невысоким и коренастым, с тяжелой, точно у мастифа, челюстью, густыми бровями и мощными, изуродованными работой руками. Хотя дубильщик был далеко не красавцем, Эрагон знал, что человек он добрый и честный.
— Чем я могу служить тебе, Губитель Шейдов? — буркнул Гедрик.
— Ты уже достаточно мне послужил. И я пришел, чтобы поблагодарить тебя и отплатить тебе за то, что ты для меня сделал.
— Я? Чем же это я помог тебе, Губитель Шейдов? — Дубильщик говорил медленно, осторожно, словно опасаясь, что Эрагон приготовил ему ловушку.
— Вскоре после того, как я убежал из Карвахолла, ты обнаружил, что некто украл три бычьи шкуры прямо из сушильни, что расположена рядом с дубильней. Верно?
Гедрик помрачнел, растерянно посмотрел на Эрагона и стал переминаться с ноги на ногу:
— Ну, в общем-то, я эту сушильню и не запирал никогда. Да ты и сам это знаешь. Любой мог туда забраться и стащить шкуры. И потом, после того что с нами произошло, мне эта кража кажется совсем уж пустяком. Я ведь почти все свои запасы уничтожил перед тем, как мы в Спайн ушли; не хотел, чтобы слугам Гальбаторикса или этим вонючим раззакам мое имущество досталось. Так что, кто бы тогда эти шкуры ни стащил, он просто избавил меня от необходимости уничтожить еще три штуки. В общем, не стоит ворошить прошлое, так я считаю.
— Возможно, оно и так, — сказал Эрагон, — но честь все же обязывает меня признаться, что это я украл твои шкуры.
Гедрик изумленно уставился на него; он смотрел ему прямо в глаза, как самому обычному человеку — без страха, без восторга, без преклонения и, похоже, даже без особого уважения, словно вдруг полностью переменил свое о нем мнение.
— Я украл их и вовсе не горжусь этим, — продолжал между тем Эрагон, — просто мне эти шкуры были очень нужны. Без них я вряд ли выжил бы или прожил бы достаточно долго, чтобы добраться до эльфов, живущих в лесу Дю Вельденварден. Мне всегда больше нравилось думать, что я просто взял у тебя эти шкуры взаймы, но на самом-то деле я их все же украл, потому что не имел ни малейшего намерения возвращать их. А потому прими мои извинения. И поскольку эти шкуры по-прежнему у меня, точнее, то, что от них осталось, было бы только справедливо наконец-то за них расплатиться. — Из кармашка на поясе Эрагон извлек один из своих золотых шариков — тяжелый, гладкий, нагревшийся у него на теле — и вручил его Гедрику.
Гедрик изумленно смотрел на желтый металлический шарик, так стиснув зубы, что его массивная челюсть стала казаться еще тяжелее. Потом поджал губы, покачал головой, но не стал оскорблять Эрагона, пробуя золото на зуб или хотя бы на вес, а просто сказал:
— Я не могу принять такой подарок, Эрагон. Я был хорошим дубильщиком, но те кожи столько не стоят. Твоя щедрость делает тебе честь, однако мне было бы стыдно принять такую плату. Я ее не заслужил.
Ничуть не удивившись, Эрагон спросил:
— Но ты бы не отказался, если бы кто-то другой сторговал у тебя шкуры по разумной цене?
— Нет, конечно.
— Это хорошо. В таком случае ты не можешь отказаться взять это золото. В данном случае именно я торгуюсь, повышая цену, но буду торговаться свирепо, как если бы пытался для самого себя сберечь несколько грошей. Для меня те шкуры действительно стоили каждую унцию этого золота, и я не стану платить тебе ни на один медяк меньше, даже если ты мне нож к горлу приставишь.
Толстые узловатые пальцы Гедрика сомкнулись, сжимая золотой шарик.
— Ну, раз ты настаиваешь, я не стану ребячиться и золото твое возьму. Никто не может сказать, что Гедрик Оственссон позволил удаче пройти мимо него только потому, что пожелал всем доказать собственную глупость и никчемность. Ладно, спасибо тебе, Губитель Шейдов. — Он завернул шарик в шерстяную тряпицу, чтобы уберечь от царапин, и сунул в кошелек, висевший у него на поясе. — Гэрроу правильно тебя воспитал, Эрагон. Он вас обоих правильно воспитал, и тебя, и Рорана. Сам-то он, может, и был острым, как уксус, и таким же сухим и жестким, как зимняя брюква, но воспитал он вас обоих хорошо. Он бы вами гордился, так мне кажется.
И у Эрагона вдруг перехватило дыхание. Уже повернувшись, чтобы снова идти на фехтовальную площадку, Гедрик остановился и сказал:
— А можно мне узнать, Эрагон, зачем тебе эти шкуры понадобились? Для чего ты их использовал?
Эрагон хмыкнул:
— Для чего использовал? Да я с помощью Брома сделал из них седло для Сапфиры! Она, правда, редко теперь им пользуется — ведь эльфы подарили нам настоящее драконье седло, — но и то седло отлично нам послужило, побывало во многих сражениях и переделках, в том числе и в битве при Фартхен Дуре.
Брови Гедрика от изумления поползли вверх, так что стали видны полоски незагорелой кожи, обычно скрытые в морщинах. Похожая на трещину в гранитном валуне, широкая улыбка прорезала лицо дубильщика, совершенно его преобразив.
— Седло! — выдохнул он. — Нет, вы только представьте себе, я дубил кожи для седла дракона, и в этом седле сидел настоящий Всадник! И не какой-нибудь, а наш Всадник, из Карвахолла! Тот, который в итоге свергнет проклятого тирана Гальбаторикса! Ах, если б меня мог видеть сейчас мой отец! — И Гедрик, притопывая ногами, исполнил на месте вдохновенную джигу. Потом с той же широченной улыбкой поклонился Эрагону и поспешил обратно на луг, где тут же принялся пересказывать свою удивительную историю односельчанам.
Желая поскорее ускользнуть, пока те не набросились на него с вопросами, Эрагон нырнул в проход между палатками, страшно довольный собственным поступком. «Пусть извлечение золота из земли и отняло у меня какое-то количество сил, — думал он, — зато долг свой я отдал сполна».
Добравшись до восточного края лагеря, он подошел к одной из палаток и постучал по крепежному шесту, прося разрешения войти.
Полог палатки резко хлопнул; оттуда высунулась Хелен, жена Джоада. Стоя в проеме, она смерила Эрагона холодным взглядом:
— Ты, я полагаю, с ним пришел поговорить?
— Если он дома. — Эрагон прекрасно знал, что Джоад дома, потому что мог читать его мысли столь же отчетливо, как и мысли Хелен.
На мгновение ему показалось, что она сейчас скажет, что мужа нет дома, однако она, пожав плечами, пропустила его внутрь.
Джоад сидел возле лежанки, служившей ему постелью, но даже одеяла на ней не было видно, так она была завалена всевозможными свитками, книгами и листками бумаги. Тонкая прядь волос свисала Джоаду на лоб, повторяя изгибы страшного шрама, тянувшегося от макушки к левому виску.
— Эрагон! — радостно вскричал он, и его напряженно-сосредоточенное лицо разом просветлело. — Входи, входи, рад тебя видеть! — Он пожал Эрагону руку и пододвинул к нему табурет. — Вот, садись, а я устроюсь на кровати. Нет. нет, ты гость. Может, хочешь перекусить или выпить? Насуада выдает нам дополнительные продукты, так что не думай, что из-за тебя нам голодать придется. Это, конечно, довольно жалкое угощение по сравнению с тем, чем мы могли угостить тебя в Тирме, но, с другой стороны, кто же, идя на войну, рассчитывает есть от пуза? Никто, даже сам король!
— Я бы с удовольствием выпил чаю, — сказал Эрагон.
— Чаю с печеньем. — Джоад посмотрел на Хелен.
Подхватив с земли чайник, она прижала его к бедру, поднесла к соску бурдюка, висевшего в дальнем конце палатки, и нажала на бурдюк. Струйка воды, дребезжа, полилась в чайник, и Хелен чуть прижала сосок, уменьшая струю. При этом вид у нее был крайне недовольный, словно она была занята какой-то чрезвычайно неприятной работой, а тонюсенькая струйка воды все дребезжала, не в силах наполнить сосуд хотя бы до половины; эти звуки, казалось, кого угодно могли свести с ума.
Извиняющаяся улыбка скользнула по лицу Джоада. Он молча уставился на какой-то листок бумаги, лежавший возле его колена. А Эрагон принялся старательно изучать морщинку на стенке палатки.
Барабанная дробь падающих капель продолжалась еще минуты три.
Когда чайник наконец наполнился, Хелен перевесила изрядно опустевший бурдюк на центральный шест и вихрем вылетела из палатки.
Эрагон, приподняв бровь, посмотрел на Джоада.
Тот развел руками:
— Мое положение среди варденов не столь высоко, как она надеялась, и за это она винит меня. Она согласилась вместе со мной покинуть Тирм, ожидая — во всяком случае, мне так кажется, — что Насуада тут же введет меня в высший круг своих советников, или подарит мне земли и богатства, достойные лорда, или еще каким-то экстравагантным способом отблагодарит меня за помощь в краже яйца Сапфиры. случившейся много лет назад. Но на что Хелен совсем уж не рассчитывала, так это на заурядную жизнь простого воина: на то, что жить придется в палатке, самим готовить себе пищу, самим стирать одежду и так далее. И не то чтобы богатство и высокое положение — единственное, что ее заботит, но ты должен понять: она ведь родилась в одном из богатейших семейств Тирма, занимавшихся морской торговлей; да и сам я большую часть нашей совместной жизни был отнюдь не таким уж неуспешным купцом. Она совершенно не привыкла к подобным лишениям, ее трудно заставить сразу примириться с нашей теперешней жизнью. — Джоад тяжело вздохнул. — Я-то надеялся, что это приключение — если оно заслуживает такого романтического названия — немного сузит те трещины, которые в последние годы пролегли между нами, но, как всегда, ничто на свете не бывает так просто, как кажется с первого взгляда.
— А тебе самому не кажется, что варденам следовало бы проявить по отношению к тебе больше внимания? — спросил Эрагон.
— Ко мне самому — нет. А вот к Хелен… — Джоад колебался. — Я хочу, чтобы она была счастлива. А мне вполне достаточным вознаграждением было то, что я живым спасся из Гилида, когда нас с Бромом атаковал Морзан на своем драконе. Кроме того, вознаграждением мне служило понимание того, что я помог нанести сильнейший удар по армии Гальбаторикса. а потом сумел вернуться к прежней своей жизни и продолжал при этом помогать варденам; а еще я был вознагражден браком с Хелен. Таковы мои награды, и я более чем доволен ими. Все сомнения, которые у меня еще были, улетучились в ту секунду, когда я увидел Сапфиру, вылетающую из тучи дыма над Пылающими Равнинами. Я не знаю, впрочем, как мне теперь быть с Хелен… Однако я забываюсь: это отнюдь не твои заботы, и мне не следует перекладывать свои проблемы на тебя.
Эрагон коснулся одного из свитков кончиком пальца и спросил:
— Тогда скажи, зачем здесь столько бумаг? Ты что же, переписчиком стал?
Этот вопрос развеселил Джоада.
— Вряд ли, — сказал он. — хотя моя работа порой столь же монотонна и трудоемка. Поскольку именно я обнаружил тайный проход в замок Гальбаторикса в Урубаене и мне удалось взять с собой кое-какие редкие книги из моей библиотеки в Тирме, Насуада поручила мне поискать такие же слабые места в других крупных городах Империи. Если бы я смог найти хотя бы упоминание о каком-нибудь туннеле, который, например, ведет под стены Драс-Леоны, это могло бы спасти для нас немало человеческих жизней.
— И где же ты ищешь сведения об этом?
— Везде, где только могу. — Джоад отбросил назад надоедливую прядь волос, постоянно падавшую ему на лоб. — В исторических и религиозных трактатах; в легендах и мифах; в эпических поэмах и песнях; в хрониках, составленных Всадниками, учеными, магами, странниками, сумасшедшими; в дневниках разных полузабытых правителей и военачальников, которые могли иметь доступ к подобным вещам или просто знать о некоем тайном проходе, или потайном механизме, открывающем туда двери, или о чем-то еще в этом роде. Любые сведения такого рода были бы нам на пользу. Количество материала, который я должен просмотреть, поистине огромно, ибо всем этим городам Алагейзии уже много веков, а некоторые из них были основаны еще до появления здесь расы людей.
— Так ты, может, и в самом деле что-нибудь найдешь?
— Нет, не «может», а наверняка! Вот только никогда нельзя надеяться, что именно тебе непременно выпадает удача, если раскапываешь тайны прошлого. Впрочем, я еще вполне могу кое-что успеть, ибо у меня нет сомнений: то, что я ищу, действительно существует, причем в каждом из этих городов. Все они слишком древние; в таких городах всегда имелись дополнительные потайные ходы, позволявшие незаметно проникать внутрь крепости и выходить за ее пределы. Но вот в чем вопрос: сохранились ли записи, в которых об этом говорится, и можно ли эти записи раздобыть? Люди, которые знают о потайных люках, ходах, ловушках и тому подобном, обычно не имеют привычки болтать об этом. — Джоад взял ворох бумаг, лежавших рядом с ним на лежанке, поднес их к самому носу, затем пренебрежительно фыркнул и отшвырнул бумаги. — Я пытаюсь разгадать загадки, выдуманные людьми, которые не хотели, чтобы эти загадки можно было разгадать.
Они с Эрагоном продолжали беседовать я о других, менее важных вещах, когда в палатке вновь появилась Хелен, неся три кружки исходящего паром красноватого чая. Приняв от нее кружку, Эрагон заметил, что гнев женщины несколько улегся, и даже подумал, уж не подслушивала ли она снаружи, когда Джоад говорил о ней. Она подала Джоаду его кружку и откуда-то из-за спины Эрагона извлекла жестяную тарелку с плоским печеньем и маленький глиняный горшочек с медом. Затем она отошла от них на несколько шагов и прислонилась к центральному шесту, дуя на горячий чай.
Следуя правилам приличия, Джоад подождал, пока Эрагон возьмет с тарелки печенье и надкусит его, и только потом спросил:
— Скажи, Эрагон, чему я обязан твоим, столь приятным мне, визитом? Если не ошибаюсь, ты ведь не просто так ко мне заглянул?
Эрагон маленькими глотками пил чай.
— Помнишь, после сражения на Пылающих Равнинах я обещал, что расскажу тебе, как умер Бром? — сказал он. — Вот для этого я и пришел.
Джоад резко побледнел, и Эрагон, заметив это, поспешно прибавил:
— Но это совсем не обязательно! И если сейчас ты не хочешь говорить об этом…
Явно совершив над собой усилие, Джоад покачал головой:
— Нет, я хочу. Ты просто застал меня немного врасплох.
Поскольку Джоад не попросил Хелен выйти, Эрагон все-таки не был до конца уверен, что ему следует продолжать, но потом решил, что это не важно, если Хелен или кто-либо еще услышит его рассказ. Медленно, но уверенно он принялся рассказывать обо всех тех событиях, которые случились с ним и с Бромом после того, как они покинули дом Джоада. Он описал встречу с отрядом ургалов, поиски раззаков в Драс-Леоне, засаду, которую раззаки устроили им, когда они вышли из этого города, и то, как один из раззаков ранил Брома кинжалом, пытаясь спастись от Муртага, пришедшего на помощь Эрагону и Брому.
В горле у Эрагона стоял комок, когда он рассказывал о последних часах Брома, о той холодной гробнице, которую он вырубил для него в скале из песчаника, о том ощущении беспомощности, которое охватило его, когда он увидел, что Бром уходит, что в воздухе уже висит запах смерти; рассказал он и о последних словах Брома, и о том, как ту гробницу из песчаника Сапфира превратила в сверкающий бриллиантовый саркофаг.
— Если бы тогда я знал все то, что знаю сейчас, — горестно воскликнул Эрагон, — я мог бы его спасти! А вместо этого… — Он умолк, не в силах больше вымолвить ни слова, смахнул с ресниц слезы и залпом выпил свой чай. — «Жаль, что это всего лишь чай, а не что-нибудь покрепче», — подумал он.
Джоад вздохнул:
— Значит, вот как он умер… Увы, всем нам без него стало гораздо хуже. Правда, если бы он мог выбирать, как ему умереть, то мне кажется, он и сам предпочел бы умереть именно так, служа варденам, защищая последнего свободного Всадника.
— А ты знал, что он и сам был Всадником? Джоад кивнул:
— Вардены рассказывали мне об этом еще до того, как я с ним познакомился.
— Он, похоже, был человеком, который не очень-то любил говорить о себе, — заметила Хелен.
Джоад и Эрагон рассмеялись.
— Да уж, это верно, — сказал Джоад. — Я и сейчас еще хорошо помню, как ошалел, когда увидел его и тебя, Эрагон, на пороге своего дома. Бром всегда сам все решал, совета ни у кого не просил, но мы с ним стали близкими друзьями, странствуя вместе, и я не могу понять, почему он целых шестнадцать или семнадцать лет позволял мне считать его мертвым. И я в течение столь долгого срока действительно так считал! Более того, поскольку Бром сам передал яйцо Сапфиры варденам, сразив в Гилиде Морзана, и вардены тоже не имели права открыть мне эту тайну, так что я, во-первых, не знал, что яйцо у них, а во-вторых, что Бром по-прежнему жив. И почти двадцать лет своей жизни прожил в убеждении, что самое великое приключение моей жизни закончилось неудачей, в результате которой мы потеряли свою единственную надежду получить себе в помощь Всадника и сбросить наконец ненавистного Гальбаторикса. Смею тебя заверить: осознать это и думать так в течение двадцати лет — нелегкое бремя… — Джоад устало потер лоб рукой. — Когда я вышел на крыльцо и понял, кто стоит передо мной, я решил, что призраки прошлого решили сыграть со мной злую шутку. Бром говорил, что все это время прятался лишь для того, чтобы сохранить себе жизнь и иметь возможность воспитать и обучить нового Всадника, когда таковой все же появится на свет, но эти его объяснения никогда не казались мне удовлетворительными. Почему оказалось столь уж необходимым полностью отрезать себя ото всех, кого он знал или любил? Чего он так боялся? Что именно защищал? — Джоад задумчиво провел пальцем по ручке своей кружки. — Я не могу это доказать, но, по-моему, Бром кое-что обнаружил в Гилиде, когда сражался с Морзаном и его драконом, и это нечто оказалось настолько для него важным, что заставило его бросить все и полностью отказаться от своей прошлой жизни. Я понимаю, что это всего лишь мои домыслы, но никак иначе объяснить действия Брома не могу; я уверен, что он действительно узнал нечто такое, чем не желал делиться ни со мной, ни с кем-либо другим.
Джоад горестно вздохнул, помолчал, затем провел ладонью по своему длинному лицу и продолжил:
— После столь долгой разлуки я очень надеялся, что мы с Бромом вновь пойдем по жизни рядом, как прежде, но у судьбы на наш счет были, похоже, свои планы. И потом потерять его во второй раз и всего лишь через несколько недель после того, как я узнал, что он жив, было со стороны судьбы слишком жестокой шуткой. — Хелен стремительно подошла к мужу и положила руку ему на плечо. Он рассеянно ей улыбнулся и благодарно стиснул ее тонкое запястье. — Я рад, что ты и Сапфира сделали для Брома гробницу, которой мог бы позавидовать даже сам король гномов. Он этого заслуживал, и прежде всего за то, что он сделал для Алагейзии. Хотя, когда люди обнаружат его могилу, я очень подозреваю, что они, не колеблясь, разломают ее, чтобы добыть хотя бы кусочек того бриллианта.
— Если они это сделают, то сильно пожалеют об этом, — пробормотал Эрагон. Про себя он уже решил вернуться туда при первой же возможности и непременно поставить вокруг могилы Брома магическую охрану, чтобы обезопасить ее от осквернителей праха. — Надеюсь, возможных воров отвлечет охота за золотыми лилиями, и потревожить сон Брома с ни не сумеют, — сказал он загадочно.
— Охота за чем?
— Да так, не важно. — Все трое снова принялись пить чай; Хелен грызла печенье. Помолчав, Эрагон спросил: — Ты ведь встречался с Морзаном, верно?
— Ну, не то чтобы дружески, но, в общем, да, встречался.
— И какой он?
— Как человек? Я, честное слово, даже толком и сказать не могу, хотя слышал немало историй о его невероятной жестокости. Каждый раз, когда его и наши с Бромом тропы пересекались, он пытался убить нас. Или, точнее, взять в плен, подвергнуть пыткам, а уж потом убить. Я бы сказал, что это вряд ли способствует установлению дружеских отношений. — Но Эрагон был слишком напряжен, чтобы воспринимать шутки Джоада, и тот, беспокойно поерзав, сказал: — Ну а как воин Морзан был поистине неотразим. Он действительно внушал ужас своим врагам. Мы, помнится, немало времени только и делали, что от него убегали — точнее, от него и его дракона. Мало есть на свете столь же страшных вещей, как преследующий тебя разъяренный дракон.
— А как он выглядел?
— Тебя он, похоже, чрезвычайно интересует? И Эрагон не моргнув глазом ответил:
— Да, мне очень любопытно. Он ведь был последним из Проклятых, и убил его именно Бром. А теперь сын Морзана стал моим смертельным врагом.
— Ну, тогда дай мне подумать, — сказал Джоад. — Он был высокий, широкоплечий, волосы черные как вороново крыло, а глаза разноцветные: один голубой, другой черный. Бороды он не носил, и на одном из пальцев у него не хватало фаланги, не помню, на котором. Красивый, в общем; но такой жестокой, высокомерной красотой. А уж когда он говорил, то представал во всей своей красе. Чрезвычайно харизматичный был оратор. Доспехи у него всегда так и сияли, и кольчуга, и нагрудная пластина, словно он совершенно не боялся, что по этому сиянию его могут заметить враги, да у него толком и врагов-то не было: все его боялись. Но вот что в нем поражало: когда он смеялся, то казалось, что он страдает от боли.
— А ты знал его спутницу, женщину по имени Селена? С ней ты знаком не был?
Джоад рассмеялся:
— Если бы я был с ней знаком, то не сидел бы здесь сегодня. Морзан, может, и был потрясающим фехтовальщиком, великолепным магом и предателем-убийцей, но именно эта всюду сопровождавшая его женщина внушала людям наибольший ужас. Морзан использовал ее только для самых трудных и наиболее отвратительных дел, которые никто более не согласился бы их выполнить. Ей он доверял самые тайные свои замыслы. Она была его Черной Рукой, и уже одно ее присутствие всегда означало неизбежную смерть, пытки, предательство или нечто еще более ужасное. — Эрагон едва сдерживался, слушая, какую характеристику Джоад дает его матери. — Она была совершенно безжалостной, она была полностью лишена сострадания. Говорили, что, когда она попросилась к Морзану на службу, он испытал ее тем, что сперва научил ее исцеляющему заклятью, которое произносится на древнем языке — ибо она была к тому же еще и колдуньей, — а затем направил против нее двенадцать своих лучших фехтовальщиков.
— И как же она их победила?
— Она «исцелила» их от страха и ненависти; избавила от всех тех чувств, которые заставляют человека убивать. А когда они опустили оружие и принялись ласково улыбаться друг другу, точно спятившие бараны, она каждому по очереди перерезала глотку… Тебе нехорошо, Эрагон? Ты что-то бледный как полотно.
— Нет-нет, все в порядке. А что еще ты помнишь? Джоад постучал пальцами по кружке:
— Крайне мало, если ты имеешь в виду Селену. Она всегда была для меня загадкой. Никто из приближенных Морзана никогда не знал ее настоящего имени вплоть до самых последних месяцев перед его гибелью. В народе ее всегда называли только Черной Рукой; та Черная Рука, что существует сейчас — группа шпионов, убийц и магов, которые и осуществляют всякие грязные поручения Гальбаторикса, — и названа была в ее честь; с ее помощью Гальбаторикс пытается делать то, что для Морзана делала одна Селена, и куда успешнее. Даже среди варденов лишь очень немногие знали ее по имени, и большая их часть давно в могиле. Насколько я помню, именно Бром установил, кто она такая на самом деле. Это было еще до того, как я отправился к варденам, чтобы сообщить им сведения относительно тайного хода в замок Илирия, построенный эльфами тысячу лет назад, который Гальбаторикс расширил, укрепил и превратил в гигантскую цитадель, ныне доминирующую над Урубаеном. Так вот, еще до своей поездки к варденам я знал что Бром потратил немало времени, шпионя за поместьем Морзана в надежде, что ему удастся откопать некую неизвестную нам слабость этого негодяя. По-моему, он даже сумел проникнуть в замок Морзана, изменив свое обличье и притворившись одним из тамошних слуг. Именно тогда он и выяснил кое-что относительно Селены. И все же мы так и не сумели понять, почему она была до такой степени привязана к Морзану и до конца хранила ему верность. Возможно, она действительно его любила. Во всяком случае, она всегда проявляла абсолютную преданность ему и готовность даже умереть за него. Вскоре после того, как Бром убил Морзана. до варденов донеслись слухи, что и Селена умерла, унесен ная неведомой болезнью. Подобно тому как прирученная ловчая птица не может жить без хозяина, настолько сильно она к нему привязана, и Селена не смогла жить без своего повелителя, без Морзана.
«Может, она и была очень к нему привязана, но вот была ли она до конца верна ему? — подумал Эрагон. — Во всяком случае, она, безусловно, выказала открытое неповиновение. когда дело коснулось меня, хотя за это ей пришлось заплатить жизнью. Ах, если б она смогла тогда похитить и Муртага!» Что же касается рассказа Джоада о злодеяниях Селены, то Эрагону больше хотелось думать, что это Морзан полностью изменил ее первоначально чистую и добрую душу. Чтобы не сойти с ума, он никак не мог согласиться с тем, что оба его родителя оказались злодеями.
— Да, она любила его, — сказал Эрагон, глядя на мутные остатки чая с чаинками на дне своей кружки. — В самом начале она действительно очень его любила, хотя потом, может быть, уже и не так сильно. Муртаг — это ее сын.
Джоад удивленно поднял бровь:
— Вот как? Ты, я полагаю, узнал это от самого Муртага? Эрагон кивнул.
— Ну что ж, это объясняет многое из того, чего я до сих пор не понимал. Мать Муртага… Странно, почему Бром-то этого не узнал?
— Морзан сделал все возможное, чтобы скрыть само существование Муртага. Он скрывал это даже от остальных Проклятых.
— Ну что ж, он отлично знал своих дружков, этих властолюбивых мерзавцев. И отлично понимал, что они всегда готовы и ему нанести удар в спину. Возможно, его молчание спасло Муртагу жизнь. Тем более жаль…
И Джоад, не договорив, умолк; тишина прокралась в палатку, точно застенчивый зверек, готовый обратиться в бегство при малейшем их движении. Эрагон все изучал дно своей кружки, и на языке у него вертелось множество вопросов. но он понимал, что Джоад все равно не сможет на них ответить, да и вряд ли кто-то еще мог бы ответить на них. Почему Бром тогда скрылся именно в Карвахолле? Неужели только для того, чтобы присматривать за Эрагоном, сыном его злейшего врага? Не было ли это со стороны Брома некой жестокой шуткой — подарить ему Заррок, меч его отца? И почему Бром не рассказал ему правду о его родителях? Эрагон так крепко сжал в руках кружку, что невольно разбил ее.
И все трое вздрогнули от неожиданности.
— Ох, дай-ка я тебе помогу, — всполошилась Хелен, бросаясь к Эрагону и смахивая с его рубахи осколки и капли пролившегося чая. Он, совершенно растерявшись, несколько раз извинился за свою неловкость как перед Джоадом, так и перед Хелен, заверив их, что просто задумался, вот и проявил неловкость.
Пока Хелен убирала с пола осколки, Джоад вдруг принялся рыться в груде книг, свитков и бумаг, наваленных на постель, приговаривая:
— Ага, вот ведь что я чуть не упустил из виду… У меня тут есть для тебя, Эрагон, одна книжица, которая могла бы оказаться весьма полезной. Вот еще отыскать бы ее…
Наконец он удоачетворенно воскликнул и выпрямился, размахивая книгой, которую и вручил Эрагону. Это оказалась «Домиа абр Вирда», знаменитая книга «Влияние Судьбы», полная история Алагейзии, написанная на древнем языке монахом Хеслантом. Впервые Эрагон видел эту книгу в библиотеке Джоада в Тирме, но даже и не надеялся, что ему удастся еще хоть раз подержать ее в руках. И теперь, наслаждаясь этим ощущением, он гладил выпуклые буквы на кожаном переплете, лоснившемся от старости. Затем раскрыл книгу и с восторгом вгляделся в ровные ряды рун, написанных блестящими красными чернилами, с восторженным трепетом сознавая, какая сокровищница знаний таится в этой книге.
— И ты хочешь отдать мне ее? — с искренним изумлением спросил он.
— Ну да, — спокойно подтвердил Джоад и чуть отступил, давая Хелен возможность вытащить из-под кровати очередной осколок глиняной кружки. — По моему, она тебе очень даже пригодится. Ты ведь и сам теперь, можно сказать, творишь историю, Эрагон, и корни тех трудностей, с которыми ты сталкиваешься сегодня, таятся в далеком прошлом, скрытом от нас десятками, сотнями, а может, и тысячами лет. На твоем месте я бы самым внимательным образом изучил уроки, которые может преподать нам история, ибо они помогут тебе решить немало нынешних проблем. Мне за мою долгую жизнь не раз именно чтение старинных философских и исторических трактатов помогало обрести храбрость, мужество и способность предвидения, а также выбрать верный путь.
Эрагону страстно хотелось поскорее завладеть этой книгой, но его все же одолевали сомнения.
— Бром говорил, что «Домиа абр Вирда» — это самая ценная вещь в твоем доме. Что это невероятно редкая книга… И потом, как же твои собственные изыскания? Разве эта книга не нужна тебе для работы?
— «Домиа абр Вирда» — книга действительно очень ценная и очень редкая, — подтвердил Джоад, — но лишь в Империи, где Гальбаторикс, если ему все же случайно удается обнаружить ее, приказывает книгу немедленно сжечь, а ее несчастного владельца повесить. А здесь, в лагере варденов, я уже обнаружил целых шесть копий этой книги! Мне их отдали, можно сказать всучили, придворные короля Оррина; ведь Сурду вряд ли можно назвать величайшим центром развития науки. Но ты прав: эта книга очень дорога мне, и мне вовсе не легко с нею расставаться; я делаю это лишь потому, что тебе она может пригодиться куда больше, чем мне. Книги должны следовать туда, где их смогут оценить более всего. И они ни в коем случае не должны оставаться непрочитанными, собирая пыль на полках. Ты со мной согласен?
— Согласен. — Эрагон закрыл «Домиа абр Вирда» и снова провел пальцами по прихотливому извиву линий, выдавленных в плотной коже переплета. — Спасибо. И пока она считается моей, я буду хранить ее как зеницу ока.
Джоад коротко кивнул и уселся поудобнее, всем своим видом демонстрируя удовлетворение.
Исследуя надпись на корешке книги, Эрагон спросил:
— А монахом какого монастыря был этот Хеслант?
— Он был последователем одной маленькой тайной секты, которая называлась Аркаэна и была создана неподалеку от Куасты. Их орден, просуществовавший, правда, веков пять, в основу своих верований положил постулат о том, что всякие знания священны. — На лице Джоада промелькнула еле заметная загадочная улыбка. — Они посвятили себя сбору всевозможных знаний и занимались этим повсюду, даже в самых дальних уголках нашего мира; они дали обет хранить эти знания до тех времен, когда, как они полагали, случится некая неведомая катастфора, которая неизбежно уничтожит все народы и цивилизации Алагейзии.
— Какая странная религия, — заметил Эрагон.
— А разве любая из религий не кажется странной тому, кто не Является ее последователем? — возразил Джоад.
— У меня тоже есть для тебя подарок, — сказал Эрагон. — Точнее, для тебя, Хелен. — Она с лукаво-вопросительным видом склонила голову набок. — Ты ведь из старинного купеческого рода, верно?
Она тут же вздернула подбородок и надменно кивнула.
— А ты сама хорошо с торговым делом знакома? В глазах Хелен засверкали молнии.
— Если бы я не вышла замуж вот за него, — она небрежно повела плечом в сторону Джоада, — после смерти моего отца семейное дело перешло бы именно ко мне, поскольку я была единственным ребенком в семье и мой отец учил меня всему, что знал сам.
Эрагон, собственно, именно это и надеялся услышать. А Джоаду он сказал:
— Ты утверждал, что доволен тем, как сложилась твоя судьба здесь, у варденов?
— Ну да. В основном.
— Понимаю. Однако же ты очень многим рисковал, помогая Брому и мне, а еще больше ты рисковал, помогая Рорану и всем остальным жителям Карвахолла.
— Да-да, пираты Паланкара! — рассмеялся Джоад. Эрагон тоже засмеялся и продолжил:
— Без твоей помощи слуги Империи наверняка поймали бы их. А из-за того, что ты пошел против Империи, вы с Хелен потеряли все, что было вам дорого в Тирме.
— Мы бы все равно это потеряли. Я был почти банкротом, да и Двойники уже успели выдать меня Империи. Так что в самом ближайшем времени лорд Ристхарт непременно меня арестовал бы.
— Возможно, но ты все-таки стал помогать Рорану. Кто смог бы обвинить вас, если бы вы предпочли тогда спасать собственную жизнь, а не каких-то крестьян из Карвахолла? Короче, факт остается фактом: вы оставили прежнюю жизнь в Тирме, чтобы вместе с Рораном выкрасть судно «Крыло Дракона» и отправиться к варденам. И за принесенную вами жертву я чрезвычайно вам благодарен, а это — лишь небольшая частица моей благодарности…
Эрагон вытащил из мешочка на поясе второй из трех золотых шариков и подал его Хелен. Она так бережно приняла его в ладони, словно это был птенец малиновки. Пока она изумленно рассматривала подарок, а Джоад, вытягивая шею, тоже пытался увидеть, что это она так нежно поглаживает пальцами, Эрагон сказал:
— Это, конечно, ненастоящее богатство, но, если с умом распорядиться даже столь небольшим количеством золота, его можно существенно преумножить. Пример того, что придумала Насуада с плетением кружев, показывает, что и во время войны у простых людей есть немало возможностей для процветания.
— О да, — выдохнула Хелен. — Война — это отрада купца.
— И вот вам пример: не далее как вчера вечером Насуада обмолвилась, что у гномов вышли запасы медового напитка. Как вы и сами легко можете себе представить, у них достаточно средств, чтобы купить столько бочек меда, сколько они захотят, даже если цена будет в тысячу раз выше, чем до войны. Впрочем, это всего лишь мое предположение. Вы и сами можете отыскать немало иных возможностей среди тех, которые столь же сильно, как и вы, желают наладить торговлю.
Эрагон даже слегка отшатнулся, когда Хелен вихрем налетела на него и крепко обняла. Ее пушистые волосы защекотали ему подбородок. Потом, вдруг застеснявшись, она выпустила его, снова пробежалась по палатке и, поднеся золотой шарик к самому своему носу, сказала:
— Спасибо тебе, Эрагон! Ох, до чего же я тебе благодарна! — Она высоко подняла руку с шариком, показывая его своим собеседникам. — Уж я сумею этим воспользоваться! Уверена, что сумею! С помощью этого кусочка золота я сумею построить свою торговую империю, и она станет даже обширнее, чем у моего отца! — Сверкающий шарик исчез в ее ладошке. — Вы, наверно, считаете, что я слишком честолюбива, что мое честолюбие превосходит мои возможности? Но, уверяю вас, будет именно так, как я сказала! Я поражения не допущу!
Эрагон поклонился ей:
— Я надеюсь, что тебе все удастся, Хелен, и успех твой принесет пользу и всем нам.
Она склонилась перед ним в глубоком реверансе:
— Ты чрезвычайно щедр, Губитель Шейдов! И я еще раз от всей души благодарю тебя.
— Да, и я тебя благодарю, — сказал Джоад, вставая. — Я, правда, не уверен, что мы это заслужили.
Хелен метнула в его сторону яростный взгляд, но он, не обращая на нее внимания, закончил:
— Но все равно спасибо, нам это очень приятно. А Эрагон, импровизируя на ходу, прибавил:
— А для тебя, Джоад, подарок не от меня, а от Сапфиры. Она согласилась полетать с вами, когда у вас обоих найдется часок-другой. — Эрагону очень не хотелось, конечно, впутывать в свои дела Сапфиру; он знал, что дракониха будет недовольна тем, что он не посоветовался с нею заранее и предложил ее услуги без ее ведома. Но, подарив Хелен золото, он бы чувствовал себя виноватым из-за того, что и Джоаду не сделал столь же достойного подарка.
На глазах у Джоада выступили слезы. Он схватил руку Эрагона и несколько раз тряхнул ее, а затем, не выпуская ее, сказал:
— Я и вообразить себе не могу более высокой чести. Спасибо тебе. Ты даже не представляешь, сколько ты для нас сделал.
Эрагон поклонился и слегка отступил к выходу, надеясь как можно вежливей распрощаться. Наконец после очередного всплеска благодарностей, повторяя «да я же ничего особенного не сделал», он все же выбрался наружу, прижимая к груди «Домиа абр Вирда», и посмотрел в небеса.
Вскоре должна была вернуться Сапфира, но время у него еще оставалось, и можно было заняться кое-какими делами. Но Эрагон решил сперва все же отнести книгу к себе; ему не хотелось таскать с собой по всему лагерю такую драгоценность, о которой он то и дело вспоминал с неизменным восторгом.
И он рысцой побежал к своей палатке; Блёдхгарм и остальные эльфы не отставали от него ни на шаг.