Глава 27. Через холмы и горы — Книга Эрагон 3 Брисингр

Эрагон и Нар Гарцвог бежали весь остаток дня, потом всю ночь и весь следующий день, останавливаясь только для того, чтобы утолить жажду или справить нужду. К концу второго дня Грацвог наконец заявил:
— Огненный Меч, мне нужно поесть и поспать.
Эрагон, тяжело дыша, присел на первый же пенек, оказавшийся рядом, и молча кивнул. Ему не хотелось признаваться, что и он совершенно выдохся и не меньше кулла был голоден. Уже довольно скоро после того, как они начали свой бег, он убедился, что если первые пять миль он и смог бы пробежать быстрее Гарцвога, то дальше это было бы уже затруднительно, ибо выносливость кулла, пожалуй, существенно превосходила его собственную.
— Хорошо, давай я тебе помогу. Я готов, например, отправиться на охоту, — предложил он.
— В этом нет нужды. Разведи большой костер, а я добуду нам еды.
— Ладно.
Гарцвог направился к густому буковому лесу чуть севернее того места, где они остановились, а Эрагон развязал ремень, крепивший ранец к поясу, и со вздохом облегчения сбросил свою ношу на землю рядом с пеньком.
— Проклятые доспехи! — пробормотал он. Даже в пределах Империи он никогда не бегал на такие расстояния, да еще и с грузом за плечами, так что перед этим походом не сообразил, насколько это будет тяжело. Ноги болели, спина болела, а когда он попытался присесть на корточки, колени отказались сгибаться.
Превозмогая боль, Эрагон принялся собирать сухую траву и валежник для костра, а затем разжег его на сухом каменистом клочке земли.
Они с Гарцвогом находились сейчас к востоку от южной оконечности озера Тюдостен. Почва здесь была влажная, покрытая буйной растительностью; трава достигала в высоту шести футов, и в этих зарослях бродили стада оленей, газели и дикие быки с черными спинами и широко расставленными рогами, загнутыми назад. Своим плодородием и богатством всевозможной растительности и живности земли эти были обязаны Беорским горам: над ними формировались мощные облака, которые затем, уплывая отсюда, орошали дождями окрестные равнины, в противном случае они могли бы стать столь же сухими и безжизненными, как пустыня Хадарак.
Хотя они пробежали уже много лиг, Эрагон был недоволен скоростью их продвижения. Пробираясь от реки Джиет к озеру Тюдостен, они потеряли несколько часов, потому что приходилось постоянно прятаться и совершать обходные маневры, дабы избежать обнаружения. Теперь, когда озеро Тюдостен осталось позади, Эрагон рассчитывал, что им удастся двигаться быстрее. «К сожалению, Насуада не предусмотрела подобной задержки, — думал он. — Она решила, что я запросто, одним махом добегу до Фартхен Дура». Отшвырнув в сторону сломанную ветку, мешавшую проходу, Эрагон продолжал собирать хворост, но все время что-то недовольно бурчал себе под нос.

Когда час спустя кулл вернулся с охоты, Эрагон уже развел огромный костер и теперь сидел перед ним, глядя в пламя и борясь с неотвязным желанием лечь и уснуть; этого ему сейчас хотелось больше всего. Он с трудом поднял голову и посмотрел на Гарцвога; шея у него аж скрипнула от усилия.
Кулл тащил под мышкой тушу жирной оленихи с такой легкостью, словно она весила не больше мешка с тряпьем. Зажав голову оленихи в развилке толстого сука ярдах в двадцати от костра, он вытащил нож и принялся ловко разделывать тушу.
Эрагон встал на ноги, чувствуя, что все его суставы словно закостенели, и подошел к Гарцвогу. — Как ты ее убил? — спросил он. — Из пращи, — пророкотал в ответ кулл.
— Хочешь зажарить мясо на вертеле? Или ургалы едят его сырым?
Гарцвог повернулся к Эрагону, искоса глянув на него сквозь свой закрученный в кольцо рог. Глубоко посаженный желтый глаз кулла загадочно поблескивал.
— Мы ж не звери, Огненный Меч!
— А я этого и не говорил.
Ургал только крякнул и вернулся к своему занятию.
— Это займет слишком много времени, если оленину жарить на вертеле, — заметил Эрагон.
— Я собирался приготовить что-то вроде рагу, а остальное потом можно поджарить на раскаленных камнях.
— Рагу? Но как? У нас ведь даже котелка нет. Наклонившись, Гарцвог соскреб с руки грязь и достал из поясной сумки нечто, сложенное квадратом. Он кинул этот странный предмет Эрагону, и тот попытался схватить его на лету, но так устал, что промахнулся, и предмет упал на землю. Выглядел он как очень большой лист пергамента. Эрагон поднял его, «лист» раскрылся, и стало видно, что это нечто вроде плоского мешка, фута полтора шириной и фута три в длину. Край его был усилен полосой толстой кожи с нашитыми на нее металлическими кольцами. Эрагон перевернул мешок и внимательно осмотрел его со всех сторон, пораженный полным отсутствием каких-либо швов и тем, насколько он мягкий.
— Что это? — спросил он.
— Желудок пещерного медведя. Я убил его в тот год, когда у меня впервые выросли рога. Этот мешок надо подвесить на палке или опустить в яму и наполнить водой, а потом кидать в воду раскаленные камни. Камни нагреют воду, и можно будет приготовить рагу. Это вкусно, можешь не сомневаться.
— А камни не прожгут мешок насквозь?
— Ну, пока что не прожгли.
— Он что, заколдованный?
— Нет, никакой магии. Просто он очень прочный.
Гарцвог резко выдохнул, ухватил оленя за задние ноги и одним рывком разломил тушу надвое. Грудину он разрубил ножом.
— Это, видимо, был очень крупный медведь, — заметил Эрагон, продолжая разглядывать бывший желудок зверя.
Гарцвог глухо хохотнул:
— Крупнее, чем я сейчас, Губитель Шейдов.
— Ты что же, и его убил камнем, пущенным из пращи?
— Нет, его я задушил. Собственными руками. Тем, кто достиг возраста мужчины, не положено иметь никакого оружия, чтоб доказать свое умение и мужество. — Гарцвог немного помолчал, продолжая быстро и ловко работать ножом, потом прибавил: — Впрочем, многие ургалы даже не пытаются убить пещерного медведя. Охотятся на волков или горных козлов. Вот поэтому я и стал боевым вождем, а другие не стали.
Эрагон оставил его разделывать мясо, а сам вернулся костру. Выкопал рядом с ним яму, уложил в ней желудок медведя, просунул подходящие палки сквозь металлические кольца и закрепил их на земле. Затем набрал с дюжину камней размером с яблоко и бросил их в костер. Дожидаясь, пока камни раскалятся, он с помощью магии наполнил желудок на две трети водой и соорудил из побегов ивы нечто вроде щипцов, связав их куском сыромятного ремешка.
Когда камни раскалились докрасна, он крикнул:
— Камни готовы!
— Кидай их в воду!
Эрагон импровизированными щипцами достал камень из огня и опустил его в мешок. Вода тут же забурлила, исходя паром. Он опустил в воду еще два камня, и вода закипела.
Гарцвог бросил в кипящую воду две пригоршни нарезанного кусочками мяса, затем добавил в варево добрую щепоть соли из висевшей на поясе сумки и несколько побегов розмарина, тимьяна и другой дикой зелени, которые собрал, пока охотился. Потом нашел плоский обломок глинистого сланца и поставил его ребром в огонь. Когда камень нагрелся, он поджарил на нем несколько полосок мяса.
Пока готовилась еда, Эрагон и Гарцвог вырезали себе ложки из древесины того пенька, возле которого Эрагон бросил свой ранец.
Эрагону так хотелось есть, что, казалось, рагу готовится слишком долго, но уже через несколько минут мясо было готово, и они с Гарцвогом жадно набросились на еду, клацая зубами, точно оголодавшие волки. Эрагон проглотил вдвое больше того, что, как ему казалось, мог бы съесть, а остальное умял Гарцвог, и уж этой-то порции точно хватило бы на шестерых.
После чего Эрагон откинулся назад и. опираясь на локти, стал смотреть на пляшущих возле костра светлячков, прилетевших из букового леса и выписывавших в воздухе самые невероятные узоры. На пурпурно-лиловом небосклоне уже засверкали первые звезды.
Эрагон невидящим взором смотрел на пляшущих светлячков и думал о Сапфире; потом он вспомнил об Арье; потом о них обеих — об Арье и Сапфире. Закрыв глаза, он чувствовал, как в висках тяжело стучит кровь. Услышав резкий хруст, он вздрогнул и увидел, что Гарцвог, разломав на части берцовую кость оленихи, уселся напротив и чистит зубы обломком этой кости. Эрагон перевел взгляд ниже, на босые ноги ургала — тот снял свои сандалии еще перед едой, — и с огромным удивлением обнаружил, что у него на каждой ступне аж по семь пальцев.
— У гномов тоже по семь пальцев, как у вас, — заметил он.
Гарцвог выплюнул застрявший в зубах кусочек мяса в костер и сказал равнодушно:
— А я и не знал. Никогда не испытывал желания рассматривать ноги гнома.
— А тебе не кажется любопытным, что у гномов и ургалов по четырнадцать пальцев, а у эльфов и людей — по десять?
Гарцвог чуть раздвинул толстые губы в презрительной усмешке:
— Мы не состоим в родстве с этими безрогими горными крысами, Огненный Меч. Ну, у них по четырнадцать пальцев, и у нас по четырнадцать, так что из этого? Значит, так захотелось богам — создать нас такими при сотворении мира. Другого объяснения нет.
Эрагон кашлянул в ответ и вернулся к наблюдению за светлячками. Потом попросил:
— Поведай мне какую-нибудь вашу легенду, Гарцвог; из тех, какими особенно гордится ваша раса.
Кулл с минуту раздумывал, потом прекратил ковырять в зубах обломком кости и заговорил:
— Давным-давно жила на свете юная ургралгра по имени Магхара. И рога ее сияли, как полированный самоцвет, а густые волосы укрывали спину до самых бедер, и смеялась она так, что даже певчие птицы замирали от восторга на ветвях деревьев. Но красивой она не была. Наоборот, скорее уродливой. Ну так вот. Жил в ее селении также один рогач. Очень сильный. Он уже успел четверых убить в славном поединке и одержал победу еще над двадцатью тремя. Но хоть он уже и успел прославиться своими боевыми подвигами, пару он себе еще не выбрал, не нашел такой самки, которая стала бы матерью его детенышей. Магхара очень желала этого, но он в ее сторону даже не смотрел, считая ее уродливой. Он не замечал ни ее чудесных блестящих рогов, ни гyстых волос, ни звонкого смеха. И тогда Магхара, пребывая в ужасной тоске оттого, что этот герой не обращает на нее внимания, взобралась на самую высокую гору Спайна и оттуда стала взывать к великой богине Рахне, моля ее о помощи. Рахна — это наша богиня-мать, наша прародительница; это она научила нас прясть и обрабатывать землю, это она подняла над землей Беорские горы, когда пролетала над этими краями верхом на огромном драконе. И вот Рахна Золоторогая откликнулась на призывы Магхары и спросила, что ей нужно. «Сделай меня красавицей, о Великая Праматерь, сделай так, чтобы мой возлюбленный рогач счел меня достаточно привлекательной», — взмолилась Магхара. И Рахна ответила: «Тебе и не нужно быть красавицей, Магхара. У тебя блестящие рога, прекрасные длинные волосы и чудный звонкий смех. С такими достоинствами ты легко завоюешь любого рогача, который не настолько глуп, чтобы искать в самке одну лишь красоту». Но Магхара, распростершись перед богиней на земле, продолжала молить ее: «Нет, с другим рогачом я никогда не буду счастлива! Я должна заполучить именно этого. О, Великая Праматерь, прошу тебя, сделай меня красавицей!» И тогда Рахна с улыбкой спросила: «Ну а если я это сделаю, дитя мое. чем ты расплатишься со мною?» И Магхара пылко пообещала: «Я отдам тебе все, что ты захочешь».
Рахне очень понравился такой ответ, и она превратила Магхару в настоящую красавицу. И когда Магхара возвратилась в свое селение, то все поразились ее красоте, и тот рогач с радостью взял ее в свой дом, и у них родилось много детей, и они счастливо прожили семь лет. А потом Рахна явилась Магхаре и спросила: «Ну что ж, ты целых семь лет прожила со своим любимым рогачом, довольна ли ты своей жизнью? Счастлива ли ты?» И Магхара ответила: «О да! Я очень счастлива!» И тогда Рахна сказала: «Настал час твоей расплаты со мной». Она огляделась, увидела, какой у них хороший каменный дом, увидела старшего сына Магхары и сказала: «Вот этого я забираю». Магхара умоляла Золоторогую не забирать ее первенца, но Рахна была непреклонна. И тогда Магхара схватила дубинку своего мужа и ударила Рахну. Она надеялась убить богиню, но дубинка в ее руках разлетелась в щепки. А Рахна в отместку взяла да и лишила Магхару всей ее красоты, а сама улетела, прихватив с собой старшего сына Магхары. Она унесла его в свою обитель, где вместе с нею живут еще четыре ветра, и назвала его Хеграз. Она воспитала его и сделала величайшим из воинов, когда-либо попиравших землю своими ногами. А из судьбы несчастной Магхары каждому следует извлечь урок: с судьбой никогда не стоит бороться, иначе можешь потерять то, что тебе более всего дорого.
Эрагон смотрел на сияющий край рогатого месяца, только что появившегося на востоке над линией горизонта и молчал. Потом попросил:
— Расскажи мне о ваших селениях, Нар Гарцвог.
— Что ты хочешь о них узнать?
— Расскажи, что сам захочешь. Я многое узнал, когда Насуада поручила мне проверить твои мысли и мысли Кхагры и Отвека, но запомнил не так уж много — я ведь никогда этого сам не видел. И мне хочется получить какую-то целостную картину, как-то связать воедино все, что я знаю.
— Ну, я бы многое мог тебе рассказать, — пророкотал Гарцвог. В его тяжелом взгляде появилась несвойственная куллам задумчивость, и он снова принялся ковырять в зубах осколком кости. — У нас, например, есть такая традиция: мы вырезаем на бревне морду какого-нибудь горного зверя и вкапываем это бревно возле своего дома, чтобы оно отгоняло злых духов. Таких бревен может быть несколько. А иной раз кажется, что они оживают. Особенно если в наше селение входит какой-то чужак; он сразу чувствует, что глаза всех этих зверей, вырезанных из дерева, смотрят на него, следят за ним… — Осколок кости замер в пальцах ургала, потом снова заходил туда-сюда. — А над дверью каждого дома мы вешаем намну. Это полоса ткани шириной с мою вытянутую руку. Намна всегда разрисована яркими красками, и рисунки на ней рассказывают историю семьи, проживающей в этом доме. Только самым старым и самым умелым дозволяется украшать намну новыми рисунками или ткать новую намну, если старая повреждена. — Гарцвог вытащил изо рта кость и спрятал ее в ладони. — А в долгие зимние вечера те, у кого уже есть семья, трудятся все вместе над изготовлением семейного ковра. На эту работу уходит не менее пяти лет, так что к тому времени, когда ковер бывает готов, ты уже точно знаешь, правильно ли ты выбрал себе самку.
— Жаль, что я так никогда и не видел ни одного из ваших селений, — заметил Эрагон. — Они, наверное, хорошо укрыты, да?
— Они хорошо укрыты, хорошо укреплены и хорошо защищены. Немногие из тех чужаков, которым удалось увидеть наши селения, остались в живых и сумели кому-то рассказать об этом.
Пристально глянув на кулла, Эрагон спросил несколько более настороженно:
— А как это ты сподобился так здорово выучить наш язык, Гарцвог? У вас что, кто-то из людей жил в плену? Или, может, вы держите людей в качестве рабов?
Гарцвог спокойно посмотрел на него и не моргнув глазом ответил:
— У нас нет никаких рабов, Огненный Меч. Знание об этом я получил, когда проник в мысли тех людей, с которыми сражался; а потом я поделился этими знаниями с другими рогачами из моего племени.
— Ты ведь немало людей убил, верно?
— Так ведь и ты убил немало ургралгра, Огненный Меч. Именно поэтому мы и должны быть союзниками, иначе моя раса не выживет.
Эрагон скрестил руки на груди.
— Когда Бром и я выслеживали раззаков, мы проезжали через Язуак, селение на берегу реки Нинор, и видели, что все его жители убиты, а их трупы свалены в кучу на центральной площади. И сверху в эту кучу было воткнуто копье, на котором висело тельце пронзенного насквозь грудного младенца. Это было самое ужасное зрелище, какое мне когда-либо доводилось видеть. И это ургалы убили всех этих людей.
— Еще до того, как у меня появились рога, — отвечал Гарцвог, — мой отец отправился в одно из наших селений, укрытое среди западных отрогов Спайна, и взял меня с собой. И когда мы туда добрались, то обнаружили, что все жители этого селения уничтожены — их пытали, жгли огнем, а потом прирезали. Это жители Нарды, узнав о появлении в тех краях ургалов, внезапно напали на наше селение, собрав большой вооруженный отряд, и никому из наших спастись не удалось… Да, мы любим войну больше, чем все другие народы, это истинная правда, Огненный Меч, но эта любовь к войне с давних времен не раз становилась причиной нашей гибели. Наши самки не считают рогача подходящим женихом, если он не доказал своего мужества в бою и не убил, по крайней мере, троих врагов. А какое упоение испытываешь во время битвы! Какую радость! Такой радости нам не дает ничто другое на свете! Но, несмотря на страсть к подобному проявлению доблести, мы прекрасно знаем о своих недостатках и понимаем: если мы так и не сумеем перемениться, Гальбаторикс попросту перебьет нас всех до единого, особенно если ему удастся покончить и с варденами. Кстати сказать, и ты сам, и Насуада ведь тоже будете продолжать убивать ургалов, если одолеете этого предателя с языком змеи, этого Гальбаторикса. Или я неправ, Огненный Меч?
Эрагон лишь коротко кивнул в ответ.
— Вот видишь. А потому не стоит и вспоминать о прошлом, о совершенных когда-то ошибках — это не принесет добра ни вам, ни нам. Если мы так и не сумеем забыть о чудовищных преступлениях прошлого, совершенных обеими нашими расами, мира между людьми и ургралгра никогда не будет.
— А как нам, людям, нужно будет относиться к ургалам, если мы победим Гальбаторикса, Насуада выделит вам земли, о которых вы просили, а лет через двадцать ваши дети снова станут убивать и грабить, совершая «подвиги», чтобы подобрать себе достойных супругов? Если ты вспомнишь историю своего народа, Гарцвог, то поймешь: так в итоге случалось каждый раз, когда ургалы подписывали с кем-то мирный договор.
Испустив тяжкий, скорбный вздох, Гарцвог ответил:
— Что ж, тогда остается надеяться, что за морем сохранились еще другие ургралгра, которые оказались мудрее нас, ибо если все случится так, как ты говоришь, то на этой земле нас больше не останется.
Больше они в ту ночь не разговаривали. Гарцвог свернулся клубком и вскоре заснул, лежа на боку и положив свою огромную голову прямо на землю. А Эрагон, завернувшись в плащ и прислонившись спиной к пеньку, еще долго сидел, глядя в небо, на медленно перемещающиеся звезды и то погружаясь в сон наяву, то снова из него выныривая.
К концу следующего дня они увидели впереди Беорские горы, сперва казавшиеся всего лишь призрачными тенями где-то на горизонте. Затем их острые грани, окрашенные в белое и пурпурное, стали видны более отчетливо, а по мере приближения вечера отдаленный горный хребет обрел наконец и вполне реальные черты. Теперь Эрагон уже мог рассмотреть темную полосу леса у его подножия и еще более широкую полосу значительно выше первой — сверкающие вечные льды и снега. Скалистые вершины гор выглядели совершенно неприступными; и ни одно дерево не росло на этих голых, серых скалах; даже снег не мог удержаться на их крутых склонах и весь ссыпался вниз. Как и в первый раз, когда Эрагон увидел эти горы, их чудовищная высота и мощь произвели на него подавляющее впечатление. Все его чувства и инстинкты словно восставали, отказываясь признавать существование таких громадин, однако он прекрасно понимал, что глаза и не думают его обманывать: эти вершины действительно вздымались в среднем на десять миль в высоту, а некоторые пики были еще выше.
Эрагон и Гарцвог в ту ночь не стали останавливаться и продолжали бежать даже в темноте. Бежали они и весь последующий день. Когда наступило утро, небо разъяснело, но Беорские горы по-прежнему закрывали весь горизонт, и лишь к полудню между двумя вершинами прорвались наконец первые лучи солнца, заливая потоками света землю, окутанную каким-то странным то ли туманом, то ли полумраком. Эрагон, решив сделать короткую остановку на берегу ручья, несколько минут в молчаливом восхищении разглядывал открывшуюся перед ним картину.
Пока они обходили очередной выступающий отрог, Эрагон все сильнее проникался ощущением, что они движутся примерно по тому же маршруту, по которому летела тогда из Гилида в Фартхен Дур Сапфира, неся на спине их с Муртагом и истерзанную пытками Арью. Ему даже казалось, что он узнал то место, где они разбили лагерь после того, как пересекли пустыню Хадарак.

Долгие дни сменялись еще более долгими ночами, но Эрагон и Гарцвог упорно продвигались вперед. Бежали они теперь то с удручающей медлительностью, то с удивительной быстротой, но, увы, каждый последующий час был настолько похож на предыдущий, что Эрагону уже начало казаться, что их тяжкий поход никогда не закончится. При этом возникало еще одно странное и весьма мучительное ощущение: ему казалось, что некоторые отрезки пути они преодолевают уже далеко не в первый и не во второй раз.
Когда они с Гарцвогом добрались до входа в глубокий разлом, тянувшийся с севера на юг и как бы деливший этот горный массив пополам, то свернули вправо и пошли дальше по ущелью, с обеих сторон которого высились равнодушные серые вершины в ледяных сверкающих шапках. Достигнув берега реки Беартуф, протекавшей по узкому ущелью, которое вело к Фартхен Дуру, они перешли эту ледяную реку вброд и двинулись дальше к югу.
В ту ночь, прежде чем свернуть восточнее и углубиться в самое сердце гор, они разбили лагерь возле небольшого озерца и решили немного поспать и дать отдых усталым мышцам. Гарцвог убил с помощью своей пращи еще одного оленя, на сей раз самца, так что они наелись до отвала.
Насытившись, Эрагон устроился у огня, заделывая порванное голенище сапога, и тут вдруг раздался такой леденящий душу вой, что у него перехватило дыхание и сильно забилось сердце. Он с тревогой оглядел темнеющие окрестности и заметил силуэт огромного зверя, который прыжками приближался к ним, огибая озерцо по усыпанному галькой берегу.
— Гарцвог! — тихо окликнул он своего товарища и сунул руку под ранец, вынимая из ножен меч.
Кулл поднял с земли довольно увесистый камень размером с кулак и вложил его в кожаную петлю пращи. Потом встал, выпрямился во весь рост и, разинув пасть, издал такой жуткий рев, что темные окрестности озера огласились гулким эхом, от которого даже, казалось, земля затряслась.
Зверь несколько замедлил бег, потом перешел на шаг, настороженно нюхая землю. Когда же он появился в кругу света, отбрасываемого костром, Эрагон и вовсе перестал дышать. Перед ними стоял волк величиной с лошадь! Он был покрыт серой шерстью; в пасти у него виднелись клыки, скорее похожие на сабли, а его лапы были величиной с небольшой круглый щит. Горящие желтые глаза зверя следили за каждым движением человека и кулла.
Это же шрргн, догадался Эрагон, вспомнив, что так называют гномы гигантских волков, обитающих в Беорских горах.
Чудовищный зверь обошел их лагерь по кругу, двигаясь почти бесшумно, несмотря на свои размеры и вес, и Эрагон, вспомнив об эльфах и о том, как они умеют разговаривать даже с дикими животными, используя слова древнего языка, тихо произнес:
— Брат Волк, мы не причиним тебе зла. Наша стая нынче отдыхает, и охотиться мы не будем. Добро пожаловать к нашему костру. Мы готовы разделить с тобой тепло и пищу. Если хочешь, оставайся с нами до утра.
Шрргн замер, шевельнув ухом в сторону Эрагона и прислушиваясь к его словам.
— Огненный Меч, что ты делаешь? — проворчал Гарцвог.
— Только не нападай первым! — предостерег его Эрагон.
Гигантский зверь, тяжело ступая, медленно приблизился к ним. Кончик его носа все время подергивался. Волк качнул башкой в сторону костра, словно заинтересовавшись пляшущими языками пламени, отпрыгнул и устремился к куче мясных обрезков и потрохов, лежавших там, где Гарцвог разделывал тушу оленя. Чуть присев, волк жадно схватил большой кусок мяса и, не оглядываясь, мягкими прыжками умчался в ночную тьму.
Эрагон, вздохнув с облегчением, сунул меч обратно в ножны, но Гарцвог так и остался стоять, напряженный, как прежде, с растянутыми в мрачной усмешке губами, прислушиваясь к каждому звуку и пытаясь определить, какие еще опасности таятся в окружавшей их темноте.

При первых лучах зари Эрагон и Гарцвог покинули стоянку и побежали на восток. Вскоре они достигли устья того ущелья, которое должно было привести их к горе Тхардур.
Когда они вошли под сень леса, что ограждал подступы к внутренней части горного края, воздух сразу показался Эрагону значительно прохладнее. Толстый слой опавших игл, покрывавший землю, глушил их шаги. Высокие темные, мрачные деревья, возвышавшиеся вокруг, казалось, следили за ними, когда они пробирались меж толстых стволов и переступали через узловатые скрученные корни, повсюду торчавшие из влажной земли и порой возвышавшиеся над нею на два, три, а то и четыре фута. В ветвях деревьев, громко цокая, скакали крупные черные белки. Мертвые, рухнувшие стволы покрывал толстый слой мхов и лишайников. Повсюду виднелись могучие папоротники, заросли малины и колючих кустарников; было полно также всяких грибов любой формы, цвета и размера.
Окружающий мир как-то сразу сузился, стоило Эрагону и Гарцвогу войти в это длинное ущелье. С обеих сторон вздымались отвесные склоны гор, подавлявших своей мощью и высотой; небо — узкая, недосягаемая полоска синевы — терялось где-то в вышине. Несколько легких облачков повисли, зацепившись за плечи гор.
Примерно через час после полудня им вновь пришлось замедлить свой бег, потому что в гуще леса вдруг послышался чудовищный рев. Эрагон вытащил скрамасакс из ножен. а Гарцвог поднял с земли очередной гладкий камень, вложил его в пращу и сказал:
— Это пещерный медведь. — Яростный, пронзительный визг, режущий ухо и напоминающий скрежет металла о металл, прозвучал словно в ответ на эти слова. — А, там еще и награ, гигантский вепрь! Будь наготове, Огненный Меч!
Они медленно двинулись дальше и вскоре заметили их — в нескольких сотнях футов вверх по склону горы. Небольшое стадо вепрей с красноватой шерстью и толстыми, мощными клыками толклось на одном месте в полном замешательстве, испуская жуткий визг, поскольку было перепугано стремительным приближением огромного зверя с серебристо-коричневым мехом, крючковатыми когтями и жуткими клыками. Эрагон сперва несколько ошибся в оценке расстояния, но потом, сопоставив рост животных с высотой растущих рядом деревьев, понял, что рядом с таким вепрем даже шрргн покажется карликом; ну а этот медведь был никак не меньше их дома в долине Паланкар. Вепри уже успели в нескольких местах разодрать медведю бок, но это, кажется, только озлобило его. Поднявшись на дыбы, медведь заревел и прихлопнул одного из вепрей своей массивной лапой, затем разорвал его на части и отшвырнул в сторону. Второй вепрь раза три пытался встать на ноги, но пещерный медведь все три раза опрокидывал его мощным ударом, пока тот не сдался. И тогда медведь наклонился и начал рвать его живьем, сразу пожирая большие куски мяса. Остальные вепри, визжа от страха, тут же кинулись в чащу, стремительно поднимаясь вверх по склону.
Пораженный огромными размерами медведя, Эрагон шел следом за Гарцвогом, который ступал очень медленно и осторожно, избегая попадать в поле зрения зверя. Оторвав окровавленную морду от добычи, медведь довольно долго наблюдал за ними своими маленькими глазками-бусинами, потом, видимо, решил, что они не представляют для него никакой опасности, и продолжил пиршество.
— Думаю, даже Сапфире вряд ли удалось бы одолеть такого монстра, — заметил Эрагон.
Гарцвог хмыкнул:
— Так она же может огонь выдыхать! Даже пещерный медведь этого не умеет!
Они продолжали осторожно идти вперед, не сводя, однако, с медведя глаз. Наконец он скрылся за деревьями, но и после того они продолжали держать оружие наготове, не имея представления о том, какие еще опасности поджидают их в этом ущелье.
День сменился ранним вечером, и тут до их слуха долетели совсем иные звуки: чей-то звонкий смех. Эрагон и Гарцвог остановились и замерли. Гарцвог, подняв палец, с необычайной осторожностью пробрался сквозь заросли кустарника туда, откуда доносился этот смех. Эрагон, еле переставляя ноги, шел за ним, даже дыхание сдерживая на всякий случай, чтобы оно не выдало их присутствия.
Раздвинув густые заросли кизила, Эрагон увидел, что перед ними лежит хорошо утоптанная тропа, вьющаяся по самому дну ущелья, а рядом с тропой играют трое малышей-гномов. Детишки швырялись друг в друга ветками, смеялись и вопили от восторга. Взрослых гномов поблизости видно не было. Эрагон отступил на безопасное расстояние, перевел дыхание и посмотрел вверх. И тут же заметил несколько белых дымков, поднимавшихся примерно на расстоянии мили от них.
Рядом хрустнула ветка — это Гарцвог присел рядом с ним на корточки; теперь их лица оказались примерно на одном уровне.
— Здесь мы расстанемся, Огненный Меч, — сказал Гарцвог.
— Разве ты не пойдешь со мной в Бреган?
— Нет. Я должен был охранять тебя в пути. Если я пойду с тобой, гномы не станут тебе доверять. Тхардур уже недалеко, и я уверен, что никто не осмелится напасть на тебя по дороге к ней.
Эрагон потер шею и огляделся; до тех белых дымков было и впрямь недалеко.
— А ты что же, побежишь назад, к варденам? Утробно усмехнувшись, Гарцвог буркнул:
— Ага! Только не так быстро, как мы сюда бежали.
Не зная, что еще сказать, Эрагон пнул носком сапога какую-то гнилую деревяшку. Та отлетела в сторону, открыв под собой лабиринт подземных ходов, где копошились какие-то отвратительные белые личинки.
— Только смотри, чтоб тебя не съел какой-нибудь шрргн или пещерный медведь. А то мне придется потом выслеживать этого зверя, чтобы убить его. Ты же понимаешь, у меня на это нет времени.
Гарцвог прижал оба кулака к своему костистому лбу:
— Пусть враги твои бегут при твоем приближении, Огненный Меч!
Потом он поднялся наноги, повернулся и побежал прочь. Вскоре мощная фигура кулла скрылась за деревьями.
А Эрагон, полной грудью вдохнув свежий горный воздух, двинулся вперед, продираясь сквозь густой колючий кустарник. Когда он вышел из зарослей кизила и папоротника, малыши-гномы так и замерли от испуга, прямо-таки написанного на их толстощеких личиках. Разведя руки в стороны, Эрагон сказал:
— Я — Эрагон, Губитель Шейдов, Ничейный Сын. Я пришел в Бреган к Орику, сыну Трифка. Может быть, вы отведете меня к нему?
Но малыши ничего ему не ответили, и он понял, что они его не понимают.
— Я — Всадник, — добавил он, стараясь говорить медленно и отчетливо. — Эка эддир аи Шуртугал… Шуртугал… Аргетлам.
У малышей разом загорелись глазки, а рты удивленно раскрылись.
— Аргетлам! — закричали они. — Аргетлам!
И бросились к нему, обнимая своими короткими ручонками его ноги, дергая его за одежду и вопя от радости и восхищения. Эрагон смотрел на них сверху вниз, чувствуя, как по лицу его расплывается глупая улыбка. А малыши уже ухватили его за руки и потащили вперед по тропе, и он позволял им делать с собой все, что им будет угодно. А они все продолжали вопить и трещать что-то на языке гномов, чего Эрагон не понимал, но все же с удовольствием слушал их верещание.
А когда один из малышей, вернее, малышка — так ему, во всяком случае, показалось — протянула к нему руки, он поднял ее и посадил себе на плечо, тут же скривившись от боли, так сильно она вцепилась ему в волосы. Девочка звонко засмеялась, и он не выдержал и снова заулыбался. Вот в такой веселой компании Эрагон и продолжил свой путь к горе Тхардур, в Бреган-Холд, к своему сводному — или названому? — брату Орику.