Глава 31. Кровь на камнях — Книга Эрагон 3 Брисингр

Вне себя от гнева, Эрагон выскочил из круглого зала, упрятанного глубоко под средней частью Тронжхайма. Дубовая дверь с грохотом захлопнулась за ним.
Остановившись посреди коридора, дугой уходившего вверх, он, сердито подбоченившись, уставился в пол, выложенный квадратной плиткой из агата и нефрита. С тех пор как три дня назад они с Ориком прибыли в Тронжхайм, тринадцать вождей кланов занимались одним и тем же: без конца спорили друг с другом, обсуждая вопросы, которые Эрагону казались совершенно несущественными — например, о том, какому клану принадлежит право выпаса своего скота на том или ином спорном пастбище.
Слушая, как вожди кланов обсуждают какие-то темные положения своих законов, Эрагон не раз испытывал желание вскочить и заорать им в лицо, что все они — просто слепые идиоты, что по их вине Алагейзия может погибнуть, окончательно подпав под власть Гальбаторикса, что пора уже им наконец плюнуть на свои мелочные споры и ссоры и избрать себе без дальнейших проволочек нового повелителя.
Погруженный в мрачные размышления, он шел по коридору, почти не обращая внимания ни на четверых охранников, что следовали за ним по пятам — они всегда сопровождали его, куда бы он ни пошел, — ни на гномов, встречавшихся ему и приветствовавших его привычным «О, Аргетлам!». «Хуже всех эта Иорунн, — думал он, — с ней будет особенно трудно». Иорунн, гримсборитх Дургримст Вреншрргн, могущественного и воинственного клана, с самого начала переговоров и обсуждений ясно дала всем понять, что сама намерена занять королевский трон. Но лишь один клан, Уржад, открыто поддержал ее, однако, как она уже успела не раз доказать, у нее вполне хватало ума и хитрости, чтобы использовать к своей выгоде практически любой оборот дел. «Из нее вышла бы превосходная королева, — думал Эрагон, — но она настолько, прямо-таки дьявольски, хитра и непредсказуема, что невозможно понять, станет ли она поддерживать варденов, если окажется на престоле». Он даже позволил себе чуть усмехнуться. Ему всегда было трудно разговаривать с Иорунн. Гномы считали ее выдающейся красавицей, и, пожалуй, даже по меркам людей ее можно было бы назвать красоткой. Мало того, она вроде бы казалась прямо-таки очарованной Эрагоном, и он никак не мог понять, в чем причина подобной приязни. В любой беседе с ним она без конца намекала на некие важные события из истории гномов, на их сказания, но Эрагон этих ее намеков не понимал, и все это чрезвычайно забавляло Орика и других гномов.
Помимо Иорунн еще два вождя претендовали на королевский трон: Ганнел, вождь Дургримст Куана, и Надо, вождь Дургримст Кнурлкаратхна. Клан Куан, будучи хранителем религиозных установлений гномов, обладал огромным влиянием в их среде, но пока что Ганнелу удалось заручиться поддержкой только двух кланов, не считая собственного, — Дургримст Рагни Хефтина и Дургримст Эбардака. Представители последнего занимались в основном научными изысканиями. В отличие от Ганнела, Надо удалось сколотить более весомую коалицию, в которую входили кланы Фельдуност, Фангур и Аз Свельдн рак Ангуин.
Если Иорунн, похоже, стремилась заполучить трон прежде всего как символ верховной власти, а Ганнел вроде бы не проявлял особой враждебности по отношению к варденам — хотя и дружелюбия он, пожалуй, тоже не проявлял, — то Надо открыто и весьма яростно выступал против любого взаимодействия с Эрагоном, Насуадой, Империей, Гальбаториксом, королевой Имиладрис и вообще, насколько успел понять Эрагон, с любым живым существом, обитающим вне Беорских гор. Кнурлкаратн был кланом каменотесов и каменщиков и в плане мастерства не имел себе равных; все прочие кланы зависели от опытности его мастеров и при прокладке туннелей, и при строительстве жилищ. Даже Дургримст Ингеитум нуждался в их услугах, поскольку именно они добывали самую лучшую руду для кузнецов этого клана. И Эрагон понимал: если Надо будет действовать нерешительно и не проявит должного рвения при захвате короны, то многие из вождей более слабых кланов, которые разделяют его взгляды и пока что его поддерживают, тут же от него отшатнутся и постараются занять его место. И первым будет вождь клана Аз Свельдн рак Ангуин, хотя Гальбаторикс и Проклятые почти стерли этот клан с лица земли, когда он восстал! Тем не менее члены этого клана открыто провозглашали себя кровными врагами Эрагона, когда он посетил их город, Тарнаг, и всеми своими действиями демонстрировали неукротимую ненависть и по отношению к нему, и по отношению к Сапфире, и по отношению вообще ко всему, что связано с драконами и с теми, кто на них летает. Они возражали против самого присутствия Эрагона на встречах вождей, хотя по закону, единому для всех кланов, он имел на это полное право; мало того, они заставили Совет провести голосование по этому вопросу, без всякой необходимости отложив обсуждение остальных проблем на целых шесть часов.
«Надо будет в ближайшее же время найти способ помириться с ними, — думал Эрагон. — Или, наоборот, довести до конца то, что начал Гальбаторикс. Не хватало мне только всю оставшуюся жизнь опасаться удара со стороны Аз Свельдн рак Ангуин!»
Он снова, как уже не в первый раз за эти последние дни, подождал, надеясь получить ответ от Сапфиры, но она молчала, и сердце его пронзила знакомая боль одиночества.
Сомнительной казалась Эрагону и крепость уз между разными кланами. Ни Орик, ни Иорунн, ни даже Ганнел или Надо не имели достаточной поддержки при выборе нового правителя, и поэтому все они предпринимали активные меры, направленные не только на сохранение уже имеющихся у них союзников, но и на то, чтобы переманить на свою сторону союзников своих конкурентов. Несмотря на важность грядущих выборов короля, Эрагон считал всю эту возню и все возрастающее количество интриг делом в высшей степени утомительным и тщетным.
Насколько он понимал ситуацию — а понимание это основывалось на объяснениях Орика, — прежде чем вожди кланов смогут приступить к выборам нового короля (или королевы), они должны будут голосованием решить вопрос о том, нужен ли им вообще этот новый правитель, и результат этого предварительного голосования, чтобы его приняли, должен быть подкреплен, по крайней мере, девятью голосами. Но пока что ни один из вождей, включая Орика, явно не чувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы поднять этот вопрос и перейти к выборам. Как объяснил Эрагону Орик, это самая деликатная часть процедуры и в некоторых случаях, как показывает опыт, она растягивается весьма значительно.
Обдумывая сложившееся положение, Эрагон бродил по лабиринту подземных коридоров и залов, пока не оказался в каком-то странном, усыпанном сухой пылью помещении, украшенном по одной стене пятью арками и резным барельефом — по другой; этот барельеф высотой футов двадцать представлял собой изображение рычащего, грозно оскалившегося медведя. Зубы у медведя были из золота, а вместо глаз сверкали круглые граненые рубины.
— Куда это мы попали, Квистор? — спросил Эрагон у одного из сопровождавших его охранников, и голос его глухим эхом отразился от стен странной комнаты. Сейчас Эрагону казалось, что он мог бы прочесть мысли многих гномов, находившихся неподалеку, на верхних уровнях Тронжхайма, но понятия не имел, как установить с ними подобную связь.
Квистор, старший из охранников, еще довольно юный, по здешним меркам разумеется, гном лет шестидесяти, ответил ему: — Эти помещения были вырублены тысячи лет назад гримстборитхом Корганом, когда Тронжхайм еще только строился. С тех пор ими пользовались крайне редко, разве что в тех случаях, когда в Фартхен Дуре собираются многочисленные представители всего нашего народа.
Эрагон кивнул:
— А ты можешь вывести меня обратно, на поверхность земли?
— Конечно, Аргетлам.
Несколько минут быстрой ходьбы — и они оказались на широкой лестнице с невысокими, сделанными специально для гномов ступенями. Лестница вела откуда-то из недр горы к подземному переходу в юго-западной четверти основания Тронжхайма. Оттуда Квистор повел Эрагона на юг, к той крестообразной развилке, которая и делила Тронжхайм на четыре части в соответствии с направлениями стрелки компаса.
Это был тот самый отрезок коридора, через который Эрагон и Сапфира в первый раз вошли в Тронжхайм несколько месяцев назад, и Эрагон шел по нему к центру города-горы, испытывая мучительную ностальгию. Ему казалось, что за это недолгое время он постарел на несколько лет.
Этот высокий, в четыре этажа, переход прямо-таки кишел гномами. Здесь можно было встретить представителей всех кланов, и все они, разумеется, тут же обратили внимание на Эрагона, но далеко не все горели желанием радостно его приветствовать. Впрочем, за это он был им даже признателен, поскольку это спасало его от необходимости отвечать на бесконечные приветствия.
Однако, заметив целый отряд гномов из клана Аз Свельдн рак Ангуин, Эрагон внутренне напрягся. Эти гномы дружно, как один, повернулись в его сторону, хотя прочитать, что при этом было написано у них на лицах, было невозможно, поскольку на людях представители этого клана всегда прикрывали лицо пурпурными шарфами. Последний гном в шеренге успел, впрочем, плюнуть Эрагону под ноги, прежде чем исчезнуть в одной из арок вместе со своими сородичами.
«Если бы Сапфира была здесь, они бы никогда не осмелились на подобную выходку!» — сердито подумал Эрагон.
Полчаса спустя он добрался до конца этого величественного прохода и несмотря на то, что и раньше много раз бывал здесь, вновь ощутил восторг и благоговейный трепет, пройдя между колоннами из черного оникса, увенчанными желтыми капителями из циркона высотой в три человеческих роста, и оказавшись в знаменитом круглом зале — сердце Тронжхайма. Диаметр этого зала составлял не менее тысячи футов; пол здесь был из полированного сердолика с вырезанным в центре молотом и двенадцатью магическими фигурами — гербом Дургримст Ингеитум и Коргана, первого короля гномов, который и обнаружил Фартхен Дур, разрабатывая здесь золотую жилу. Напротив Эрагона и по обе стороны от нeгo открывались проходы в три других зала; такие проходы простирались во все стороны от центра города-горы. Потолка в круглом зале не было — в миле над головой виднелся выход из Тронжхайма и Убежище Драконов, где Эрагон с Сапфирой и размещались до того, как Арья разбила Звездный Сапфир. А еще выше виднелось небо, небольшой ярко-синий кружок где-то в недосягаемой вышине, точно драгоценный камень, вправленный в кольцо из скальной породы угасшего вулкана Фартхен Дур, этой полой внутри горы высотой десять миль, которая дала приют великому множеству гномов, укрыв их от всех врагов. До основания Тронжхайма через эту дыру доходило очень мало солнечного света. Город Вечных Сумерек — так назвали его эльфы. Поэтому гномы постоянно освещали его — если не считать ослепительно яркого полуденного часа в период летнего солнцестояния — бесчисленным множеством своих беспламенных светильников. Тысячи таких светильников и сейчас горели в круглом зале. Яркий светильник висел на каждой второй колонне, обрамлявшей резные аркады всех четырех уровней города-горы; еще лучше освещена была внутренность этих аркад, а также входы в различные, порой довольно странные помещения и путь к Вол Турин, Бесконечной Лестнице, спиралью опоясывавшей круглый зал. Зрелище было потрясающее, хотя и несколько мрачноватое. Светильники были разноцветными, и казалось, что все вокруг усыпано сияющими драгоценными камнями.
Однако великолепие этого света и блеска бледнело в сравнении с настоящим драгоценным камнем, самым огромным из всех Звездным Сапфиром. В круглом зале на полу гномы воздвигли деревянный помост диаметром шестьдесят футов и внутри его, в переплетении дубовых балок теперь с огромным тщанием и осторожностью восстанавливали, собирая и прикладывая друг к другу один драгоценный осколок за другим, разбитый Исидар Митрим. Обломки и осколки Звездного Сапфира, которые еще только предстояло установить на место, лежали в открытых ящиках, застеленных изнутри необработанной шерстью. На каждом ящике имелась табличка, испещренная руническими знаками. Ящики были аккуратно расставлены в западной части зала, и сейчас над ними склонялось не менее трех сотен гномов, полностью погруженных в работу; гномы подбирали и примеривали друг к другу осколки сапфира, пытаясь собрать их в единое целое. Другая группа гномов возилась внутри помоста с уже восстановленной частью самоцвета, а также строила новые крепежные конструкции.
Эрагон несколько минут наблюдал за их деятельностью, потом медленно прошелся по тому участку пола, который повредил Дурза, когда с отрядом ургалов ворвался в Тронжхайм через нижние туннели. Носком сапога Эрагон слегка поковырял полированные каменные плиты: от нанесенного Дурзой ущерба не осталось и следа. Гномы проделали огромную, потрясающую работу, восстановив почти все, что было разрушено во время битвы при Фартхен Дуре. Эрагон, правда, рассчитывал, что они увековечат память о ней каким-нибудь монументом; ему казалось необходимым, чтобы и грядущие поколения не забывали о той кровавой цене, которую гномы и вардены заплатили за эту победу в войне против Гальбаторикса.
Подойдя к помосту, Эрагон приветливо кивнул Скегу, тощему гному с ловкими пальцами, стоявшему на самом верху. Они не раз встречались и раньше. Скег был из клана Дургримст Гедтхралл, и именно ему король Хротгар доверил восстановление самого ценного сокровища гномов.
Скег махнул Эрагону рукой, приглашая подняться на помост. Взобравшись на высокую платформу из грубо отесанных досок, Эрагон увидел перед собой сверкающую паутину из наклонных, острых лучиков, которые отбрасывали тонкие, как бумага, осколки сапфира. Верхушка Звездного Сапфира напоминала сейчас лед на реке Анора в долине Паланкар, каким он бывает в конце зимы, когда по многу раз то тает, то вновь замерзает, так что ходить по нему становится опасно. Казалось, и сапфир тоже весь покрыт ледяными выступами и застругами, возникшими под воздействием изменений температуры. Но в осколках вместо синего, голубого или прозрачно-белого преобладал мягкий розоватый оттенок, пронизанный тускло-оранжевыми искрами.
— Как продвигается дело? — спросил Эрагон.
Скег пожал плечами и взмахнул в воздухе своими тощими руками, словно пытался изобразить бабочку.
— Как продвигается, так и продвигается, Аргетлам. Идеал совершенства не терпит поспешности.
— Но, как мне представляется, вы делаете значительные успехи.
Скег постучал костистым пальцем по своей широкой и плоской переносице:
— Верхнюю часть Исидар Митхрима, которая сейчас внизу, Арья раздробила на крупные осколки, которые довольно легко сложить, а вот нижнюю его часть, которая сейчас вверху… — Скег покачал головой, и на его морщинистом лице появилось печальное выражение. — Сила взрыва была столь велика, что всё осколки ударили по самому камню, поскольку Арья направила их от себя и от Сапфиры. А потом они посыпались вниз, на тебя и на этого жестокосердного Шейда… В общем, лепестки розы при этом разлетелись, можно сказать, вдребезги. А роза, Аргетлам, — это ключ к структуре камня. Это самая сложная и самая прекрасная часть Исидар Митрима. И она-то как раз пострадала сильнее всего. И если нам так и не удастся собрать все эти осколки и как-то соединить их, то можно будет сразу передавать эти камушки нашим ювелирам — пусть обрабатывают их и вставляют в драгоценные перстни, предназначенные для наших матерей, — с горечью сказал Скег.
Потом он снова о чем-то заговорил, и слова вытекали у него изо рта, точно вода из переполненного кувшина. Вдруг что-то привлекло его внимание, и он сердито заорал на своем языке на какого-то гнома, видимо недостаточно бережно тащившего через весь зал ящик с драгоценными обломками. Немного успокоившись и дернув себя за белоснежную бороду, Скег спросил:
— Ты когда-нибудь слышал рассказ о том, как был вырезан Исидар Митрим, Аргетлам? Это было в эпоху Херрана.
Эрагон помедлил с ответом, припоминая уроки истории, полученные в Эллесмере.
— Я знаю, что это Дюрок его огранил.
— Точно, — сказал Скег. — Это сделал Дюрок Орнтхронд, что на вашем языке значит Орлиный Глаз. Нашел-то камень, правда, не он, но именно он, причем в одиночку, высвободил его из каменного плена, очистил от породы, огранил и отполировал. Пятьдесят семь лет он трудился над Звездной Розой. Этот камень прямо-таки заворожил его, и он, точно заколдованный, каждую ночь до рассвета просиживал над ним, будучи уверенным, что Звездная Роза должна стать не просто произведением искусства, но чем-то значительно более важным для гномов. Ему хотелось, чтобы этот каменный цветок трогал сердца всех, кто только его увидит; и надеялся, что тем самым он обретет право занять почетное место за столом богов. Его преданность своему делу и верность поставленной цели были столь велики, что на тридцать втором году своих неустанных трудов он даже не обратил внимания на требование жены либо привлечь к работе учеников, либо забыть о том, что у него есть дом и очаг. Дюрок не сказал жене ни слова в ответ; он лишь повернулся к ней спиной и продолжил обработку того лепестка, над которым трудился уже почти целый год.
Он доводил до совершенства каждую грань, каждую линию и переходил к следующей, лишь будучи совершенно удовлетворенным проделанной работой. А когда наконец он отбросил в сторону полировальный круг, отступил от Звездной Розы на шаг и воскликнул: «Великий Гунтера, с твоей помощью я закончил эту работу!» — то через мгновение упал мертвым на пол. — И Скег с такой силой похлопал себя по груди, что та загудела, точно пустая бочка. — Сердце Дюрока разорвалось, потому что больше не для чего было жить. Вот что теперь нам приходится восстанавливать, Аргетлам: те пятьдесят семь лет непрерывного труда, тех целенаправленных усилий, которые один из самых лучших, самых выдающихся мастеров нашего народа потратил на создание этого чуда. И если мы не сумеем собрать Исидар Митрим, не сумеем сложить все осколки так, чтобы камень выглядел, как раньше, то попросту унизим этим великое произведение мастера Дюрока. И те, кому было предназначено его обращение в виде знаменитой Звездной Розы, не сумеют его прочесть, ибо не увидят в ней ничего особенного. — И, стиснув пальцы правой руки в кулак, Скег ударил им себя по ляжке, словно ставя точку под этими своими словами.
Эрагон прислонился к невысокому ограждению, доходившему ему лишь до бедра, и стал смотреть, как пятеро гномов осторожно спускают на веревках шестого, пока тот не завис в нескольких дюймах от острых граней раздробленного сапфира. Сунув руку себе за пазуху, этот гном осторожно извлек оттуда кожаный кошель и, вытащив пинцетом крошечный осколок сапфира, вставил его в маленькую щель в поверхности камня.
— А если бы коронация состоялась через три дня, вы бы успели собрать Исидар Митрим к этому сроку? — спросил Эрагон.
Скег нервно забарабанил по ограждению, выбивая какой-то странный ритм, потом сказал:
— Видишь ли, Аргетлам, мы никогда не стали бы спешить, работая над Исидар Митримом, если бы не предложение твоего дракона. Всякая спешка вообще чужда нашему народу. Это только людям свойственно спешить и метаться, подобно перепуганным муравьям. Тем не менее мы, безусловно, приложили бы все усилия, чтобы как-то подготовить Исидар Митрим к коронации. Но если бы она состоялась через три дня… тут я бы не слишком надеялся на успех. Хотя чуть позднее, скажем через неделю, мы, возможно, и смогли бы закончить в первом приближении.
Эрагон поблагодарил Скега, распрощался с ним и направился — разумеется, в сопровождении охранников, следовавших за ним по пятам, — в один из обеденных залов огромного города-горы. Этот зал представлял собой длинное низкое помещение с каменными столами, стоявшими в ряд у одной его стены, а возле другой у сложенных из мыльного камня кухонных плит возились гномы-повара.
Там Эрагон закусил свежим хлебом, какой-то рыбой с белым мясом, которую гномы ловят в подземных озерах, грибами и пюре из толченых клубней; эти клубни ему уже доводилось пробовать в Тронжхайме и раньше, но он по-прежнему не знал, что это такое. Однако перед началом трапезы он все же с помощью магии проверил все блюда на наличие яда; этим несложным заклинаниям его еще на самых первых уроках в Эллесмере научил Оромис.
Запив последний кусок довольно жидким пивом, которое гномы обычно пьют за завтраком, Эрагон поднял глаза и вдруг увидел, что в зал входит Орик в сопровождении эскорта из десяти воинов, которые тут же расселись так, чтобы иметь возможность наблюдать за обоими входами. Орик подсел к Эрагону с усталым вздохом опустившись на каменную скамью, и, поставив локти на стол, потер лицо ладонями. Он явно был чем-то удручен, и Эрагон машинально пробормотал несколько заклинаний, защищавших от подслушивания.
— Ну что, опять неудача? — спросил он Орика.
— Нет-нет, пока все идет хорошо. Просто все эти обсуждения ужасно утомительны.
— Да, я заметил.
— И все мы тоже кое-что заметили — во всяком случае, все заметили, что ты недоволен, — сказал Орик. — Тебе бы надо научиться получше держать себя в руках, Эрагон. По твоему лицу каждый может догадаться, о чем ты думаешь. Вряд ли это полезно. Нам никак нельзя показывать свою слабость перед другими претендентами на престол. Я… — Орик внезапно умолк, потому что к ним, шаркая ногами, подбежал толстенький гном и поставил на стол блюдо с дымящейся едой.
Эрагон сердито на него посмотрел и спросил:
— Но скажи, ты хоть на шаг приблизился к своей цели? Мы хоть чего-нибудь добились в результате всей этой вашей бесконечной болтовни?
Орик торжественно поднял палец, но ответил не сразу, со вкусом пережевывая кусок свежего хлеба.
— Мы многого добились, Аргетлам! Не стоит так мрачно смотреть на естественный ход событий. После того как ты покинул наше собрание, Хавард согласился снизить налог на соль, которую Дургримст Фангхур продает Дургримст Ингеитуму, в обмен на летний доступ к принадлежащему нашему клану туннелю, который ведет к озеру Налсвридмерна, так что они смогут охотиться на красных оленей, которых там в теплые месяцы собирается тьма-тьмущая. Ты бы видел, как Надо скрипел зубами, когда Хавард мое предложение принял!
— Вздор! — злобно заметил Эрагон. — Налоги, олени! Какое все это имеет отношение к выборам нового короля, к тому, кто займет место Хротгара? Скажи мне честно, Орик, каково сейчас твое положение? Насколько оно выгодное по сравнению с положением других претендентов? И долго ли еще все это будет продолжаться? С каждым прошедшим днем все больше опасность того, что Гальбаториксу станет известно о нашей хитрой уловке, и тогда он незамедлительно нанесет удар по лагерю варденов, а меня там не будет, чтобы отбить нападение Муртага и Торна.
Орик вытер рот концом скатерти.
— Положение у меня сейчас вполне приличное. Ни один из гримстборитхов не имеет достаточной поддержки, чтобы прямо сейчас оказаться избранным, но наибольшее число сторонников у меня и у Надо. Любому из нас достаточно перетащить на свою сторону еще парочку кланов, и весы сразу же склонятся в его пользу. Хавард, например, уже сильно колеблется. Его, я думаю, не потребуется долго убеждать, прежде чем он перебежит в наш лагерь. Нынче вечером мы с ним преломим хлеб и тогда поглядим, много ли надо, чтобы переубедить его окончательно. — Орик сунул в рот жареный грибок, прожевал его, проглотил и прибавил: — Ну а Совет Вождей завершится, я думаю, не раньше чем через неделю, а может, и через две.
Эрагон тихонько выругался. От внутреннего напряжения желудок его болезненно сжимался, грозя извергнуть обратно всю только что съеденную пищу.
Протянув руку через стол, Орик стиснул его запястье:
— Ни ты, ни я не в состоянии что-либо сделать, чтобы ускорить принятие решений, так что не стоит так расстраиваться. Беспокоиться стоит о том, что ты в силах изменить, а остальное пусть себе идет как идет, — само в итоге рассосется. По-моему, я прав. А ты так не думаешь? — Он выпустил руку Эрагона, и тот, положив руки на стол, сказал со вздохом:
— Да, я понимаю… Ты, наверное, прав. Но дело в том, что времени у нас слишком мало. А если мы к тому же потерпим неудачу…
— Значит, так тому и быть, — заявил Орик и улыбнулся, хотя глаза у него были грустные. — Все равно ведь от судьбы не уйдешь.
— А ты не можешь силой завладеть троном? Я знаю, тебя в Тронжхайме не очень большой отряд сопровождает, но с моей помощью… Скажи, разве кто-то сможет тогда тебе противостоять?
Орик молчал; его рука с ножом так и зависла над тарелкой. Потом, решительно помотав головой, он снова принялся жевать и как бы между прочим обронил:
— Это привело бы к катастрофе.
— Но почему?
— Неужели я должен это объяснять? Да весь наш народ против нас восстанет! И вместо королевской власти я в лучшем случае получу лишь пустой титул. Даже если я и смогу сесть на трон, то не поставлю и сломанной сабли за то, что мне удастся пережить хотя бы ближайший год.
— Вот даже как…
Но Орик не произнес больше ни слова, пока не доел все, что было у него на тарелке. Потом как следует запил это пивом, рыгнул и пояснил:
— Видишь ли, мы стоим как бы на краю обрыва, на продуваемой всеми ветрами тропе, и с обеих сторон у нас пропасти в милю глубиной. Слишком многие гномы не только боятся, но и ненавидят Всадников — а все из-за Гальбаторикса и Проклятых; теперь, впрочем, к ним еще и Муртаг присоединился. Наш народ претерпел из-за них немало горя и жестоких страданий. И потом, многие просто опасаются выходить в тот мир, что лежит за пределами наших гор и подземных туннелей, в которых мы столько веков прячемся. — Орик повозил пивной кружкой по столу. — А Надо и Аз Свельдн рак Ангуин только усугубляют создавшееся положение, играя на страхах гномов и отравляя их ненавистью. Они настраивают наш народ против тебя и Сапфиры, против варденов, против короля Оррина… Клан Аз Свельдн рак Ангуин прямо-таки олицетворяет то, с чем мне предстоит бороться, если я все-таки стану королем. Надо каким-то образом суметь успокоить гномов, внушить им уверенность, что, даже если я стану королем, я всегда буду учитывать мнения и интересы всех без исключения, только в этом случае мне удастся сохранить поддержку всех кланов. Все наши правители всегда в значительной степени зависели от расположения и поддержки кланов вне зависимости от того, сколь бы сильным тот или иной правитель ни был, сколь бы мощный клан он ни представлял. Точно так же и любой гримстборитх зависит от расположения и поддержки всех семейств своего родного клана. — Откинув назад голову, Орик влил в рот остатки пива из кружки и с резким стуком поставил ее на стол.
— Может быть, я что-то могу сделать? Нет ли у вас какой-нибудь традиции или обряда, с помощью которого можно было бы как-то умилостивить Вермунда и его сторонников? — спросил Эрагон. Вермунд был нынешним гримстборитхом клана Аз Свельдн рак Ангуин. — Должно же быть что-то, способное заглушить их подозрения и положить конец этой бесконечной вражде.
Орик рассмеялся и, вставая из-за стола, мрачно пошутил:
— Ну, разве что твоя смерть!

Ранним утром следующего дня Эрагон сидел, опершись спиной о резную стену круглого зала, расположенного глубоко под центральной частью Тронжхайма, где собралось множество избранных гномов: заслуженные воины, бывшие советники Хротгара, его личные слуги, а также вожди кланов и члены их семейств. Все это была достаточно привилегированная публика, чтобы иметь право присутствовать на собрании вождей. Сами вожди сидели в тяжелых резных креслах, расставленных вокруг круглого каменного стола, на котором, как и на большей части крупных предметов мебели в нижних уровнях города-горы, были вырезаны гербы кланов Корган и Ингеитум.
В данный момент перед собравшимися выступал Галдхим, вождь клана Дургримст Фельдуност. Он даже среди гномов выделялся небольшим ростом — едва ли выше двух футов — и невероятно яркими одеждами в золотых, красно-коричневых и темно-синих тонах. В отличие от гномов клана Ингеитум он не подстригал бороду и не заплетал ее в косички, и она падала ему на грудь, точно спутанные колючие плети ежевики. Взобравшись на сиденье своего кресла, Галдхим бил затянутым в перчатку кулаком по полированной столешнице и орал:
— …Эта! Нархо удим этал ос ису вонд! Нархо удим этал вое формвн мендуност бракн, аз Варден, хрествог дур гримстнжадн! Аз Юргенврен катхрид не домар оэн этал…
— … Нет, — шепотом на ухо переводил Эрагону его переводчик, гном по имени Хундфаст, — я такого никогда не допущу! Я не позволю этим безбородым дуракам варденам разрушить нашу страну! После Войны Драконов мы оказались невероятно ослаблены, и до сих пор не…
Эрагон подавил зевок и в очередной раз быстро оглядел собравшихся за круглым столом от Галдхима до Надо, круглолицего гнома с льняными волосами, который одобрительно кивал, соглашаясь с громогласными призывами Галдхима. Потом Эрагон внимательно посмотрел на Хаварда, который от нечего делать вычищал кинжалом грязь из-под ногтей на двух оставшихся целыми пальцах правой руки. Рядом с Хавардом сидел Вермунд, лицо которого, как всегда, было прикрыто пурпурным шарфом, над которым торчали только его густые, кустистые брови. Ганнел и Ундин склонились друг к другу, прислонившись плечами, и оживленно перешептывались, а Хадфала — пожилая женщина-гном, которая была вождем клана Дургримст Эбардак и третьим членом коалиции Ганнела, — хмуро изучала стопку покрытых рунами листов пергамента, которую приносила с собой на каждое собрание. Потом Эрагон перевел взгляд на Манндратха, вождя Дургримст Ледвонну, который сидел в профиль к нему, демонстрируя во всей красе свой длинный крючковатый нос. А вот Тхордрис, возглавлявшая клан Дургримст Награ, была Эрагону почти не видна; он время от времени видел лишь копну ее курчавых рыжих волос, заплетенных в невероятно длинную косу, которая змеей свернулась на полу возле ее ног. Далее виднелся затылок Орика, склонившего голову набок и как бы оплывшего в своем кресле. Фреовин, гримстборитх клана Дургримст Гедтхралл, гном прямо-таки выдающейся толщины, не сводил глаз с деревянной колоды, из которой он между делом вырезал фигурку сложившего крылья ворона. Далее сидел Хрейдамар, вождь Дургримст Уржад, который, в отличие от Фреовина, был сух, подтянут и, как всегда, облачен в кольчугу и шлем, а рядом с ним устроилась Иорунн, которую и в самом деле трудно было не назвать красавицей. У нее была смуглая кожа цвета темного ореха, на которой особенно отчетливо был заметен тонкий белый шрам в виде полумесяца, оставшийся у нее на щеке в результате какого-то сражения. Ее густые блестящие волосы были спрятаны под серебряный шлем в виде головы оскалившегося волка, а одета она была в пунцовое платье, и на шее у нее сверкало ожерелье из огромных изумрудов, вставленных в квадратную золотую оправу, по краю которой тянулась тонкая резьба в виде тайных рунических символов.
Иорунн заметила взгляд Эрагона, на ее губах появилась легкая улыбка, и она как-то лениво подмигнула ему, сладострастно опустив ресницы и чуть прикрыв свои чудные миндалевидные очи.
Кровь так и бросилась Эрагону в лицо, даже кончики ушей заалели. Он снова перевел взгляд на Галдхима, который по-прежнему витийствовал, надменно надувая грудь, словно голубь-гордец.
Как и просил Орик, Эрагон в течение всего собрания соблюдал полное спокойствие, старательно скрывая свои истинные эмоции от всех, кто мог за ним следить. Когда объявили полуденный перерыв, он поспешно подошел к Орику и, склонившись к нему поближе, чтобы их никто не подслушал, шепнул:
— Не жди меня. Я сюда больше не вернусь. Надоело мне это бессмысленное времяпрепровождение. Лучше я спущусь в нижние туннели и поброжу там, подумаю…
Орик рассеянно кивнул:
— Поступай как знаешь, только непременно возвращайся к концу заседания; не стоит пренебрегать своими обязанностями, какими бы утомительными тебе наши прения ни казались.
— Ладно, приду.
Эрагон вышел из зала вместе с толпой гномов, жаждущих перекусить, а потом вместе со своими четырьмя охранниками, коротавшими время за игрой в кости, пошел куда глаза глядят, полностью полагаясь на волю случая и не переставая перебирать в уме разнообразные способы, которые могли бы объединить враждующие кланы и направить гномов в союзе с варденами и эльфами против Гальбаторикса. Однако, к собственному разочарованию, Эрагон раз за разом убеждался в том, что все его идеи оказываются буквально притянутыми за уши, так что вряд ли можно было бы ожидать от них положительного результата.
Эрагон почти не обращал внимания на тех, кто попадался ему навстречу, хотя на приветствия гномов, разумеется, отвечал — этого требовала простая вежливость. Не смотрел он и по сторонам, полностью доверяя Квестору, который наверняка сумеет потом отвести его обратно в зал заседаний. Однако он старался все же отследить мысли всех живых существ, до сознания которых мог сейчас дотянуться в радиусе нескольких сотен футов, включая самого мелкого паучка, прятавшегося в паутине на противоположном конце коридора. Ему вовсе не хотелось оказаться застигнутым врасплох тем, кто по какой-то причине мог искать с ним встречи.
Когда Эрагон наконец остановился, то с удивлением обнаружил, что опять попал в то же засыпанное сухой пылью помещение, на которое случайно наткнулся во время своих вчерашних странствий по туннелям. Слева от него виднелись все те же пять арочных проходов, что вели в неизвестные пещеры, а справа — тот же барельеф, изображающий рычащего медведя. Пораженный этим случайным совпадением, Эрагон подошел поближе к бронзовому изображению и повнимательнее рассмотрел оскаленную пасть зверя, размышляя, пытаясь понять, почему ноги снова привели его сюда.
Затем он подошел к среднему из пяти арочных проходов и заглянул туда. Узкий коридор за ним тянулся куда-то в глубь горы; освещение в этом коридоре не горело, и уже чуть дальше входа в него начиналось царство мрака и теней. Мысленно обследовав этот проход, Эрагон попытался определить его протяженность, а затем обследовал и несколько пустых помещений, располагавшихся по обе стороны от него. Полдюжины пауков, несколько жалких ночных бабочек, многоножек и слепых сверчков — больше, похоже, там никого не было.
«Эй!» — крикнул Эрагон и послушал, как туннель откликается ему эхом, постепенно становившимся все тише и глуше. — Квистор, — спросил он своего моложавого охранника, — а тут вообще кто-нибудь живет, в этой древней части Тронжхайма?
— Да, некоторые, — отвечал тот. — Некоторые странные кнурлан, для которых пустое одиночество более приятно, нежели прикосновение руки жены или голос друга. Между прочим, как раз один из них и предупредил нас о том, что на нас идет войско ургалов. Ты помнишь это, Аргетлам? А еще тут попадаются такие кнурлан — хотя мы и нечасто вслух произносим их имена, — которые нарушили наши законы, которых их собственный клан и его вождь изгнали, запретив в течение какого-то количества лет возвращаться домой под угрозой смерти. Иногда их изгоняют даже до конца жизни, если преступление было серьезное. Тогда они для нас превращаются в ходячих мертвецов, и мы гоним их, если они нам попадаются на чужой территории, или вешаем, если они нарушат запрет и окажутся в пределах наших границ.
Квестор умолк, и Эрагон дал ему понять, что готов идти дальше. Квестор двинулся вперед, Эрагон за ним; они возвращались к тому же арочному проходу, через который попали в этот туннель. Трое остальных гномов следовали позади. Но не прошли они и двадцати шагов, как Эрагон услышал позади и на некотором отдалении слабое шарканье еще чьих-то ног, настолько слабое, что Квестор, похоже, и вовсе его не уловил.
Эрагон оглянулся и в янтарном свете беспламенных ламп, развешанных на стенах коридора, увидел семерых гномов, одетых во все черное, с лицами, закрытыми черными тряпками. Их ноги были обмотаны какой-то тканью, глушившей шаги, и они настигали их маленький отряд с такой скоростью, какую Эрагон мог предположить только у эльфов, шейдов и иных созданий, чью кровь подгоняла магия. У каждого из этих странных гномов в правой руке сверкал длинный острый кинжал, а в левой был маленький металлический щит с острым шипом, торчавшим из центральной выпуклости. В мысли их Эрагон проникнуть не смог; они, как и мысли раззаков, были для него закрыты.
«Сапфира!» — тут же мысленно воскликнул он, но, увы, здесь его верной подруги не было.
Поворачиваясь лицом к одетым в черное гномам, Эрагон уже взялся за рукоять своего скрамасакса и открыл рот, чтобы криком предупредить своих спутников об опасности. Но было поздно.
Еще не успел отзвучать первый его тревожный крик, а трое странных гномов уже набросились на того из охранников, который шел последним, готовясь пронзить его своими кинжалами. Быстрее, чем звучит слово или мелькает мысль в голове, Эрагон открыл свою душу магии, не заботясь сейчас ни о собственной безопасности, ни о правильности произнесения слов древнего языка, и с помощью какого-то внезапно придуманного заклинания как бы перестроил окружающий мир в нечто более для себя удобное. Трое гномов-охранников, отделявшие его от нападающих в черном, так и отлетели назад, словно марионетки, которыми управляет неопытный кукловод, и рухнули на пол у Эрагона за спиной невредимые, но совершенно обескураженные.
Эрагон поморщился, чувствуя, что сильно перерасходовал силы.
Двое черных гномов бросились на него, стараясь пырнуть его в живот своими кровожадными кинжалами. Но Эрагон парировал их выпады скрамасаксом. Он был поражен непритворной яростью этих гномов и быстротой их реакции. Один из его охранников бросился вперед, крича и размахивая своим топором, но, прежде чем Эрагон успел ухватить его за кольчугу и оттащить назад, в безопасное место, светлое лезвие кинжала, который метнул один из тех, в черном, крутясь и сверкая в лучах светильников, вонзилось охраннику прямо в горло. Он упал, и Эрагон. заглянув в его сведенное смертной судорогой лицо, с ужасом понял, что это Квистор. Но страшнее всего было то, что пронзенное кинжалом горло Квистора светилось красным, точно расплавленный металл, и плоть вокруг кинжала как бы испарялась, исчезая на глазах!
«Ни в коем случае нельзя позволить им даже оцарапать меня!» — подумал Эрагон.
Однако гибель Квистора привела его в ярость, и он сделал молниеносный выпад в сторону его убийцы. У гнома в черном не было ни малейшей возможности уклониться от этого удара, и он безжизненным мешком рухнул к ногам Эрагона.
— Держитесь позади меня! — во всю силу легких крикнул Эрагон своим спутникам.
Точно откликаясь на его крик, сте :ы и пол коридора тут же покрылись мелкими трещинами; с потолка посыпались обломки. Нападающие остановились и нерешительно затоптались на месте, явно пораженные неукротимой мощью этого крика, но вскоре вновь ринулись в атаку.
Эрагон отступил на несколько шагов, обеспечивая себе простор для маневра, и, стараясь не споткнуться о мертвые тела, принял низкую стойку, помахивая скрамасаксом, словно готовящаяся к броску змея. Сердце молотом стучало у него в груди, и, хотя схватка только что началась, он уже судорожно хватал ртом воздух.
Коридор был футов восемь в ширину, так что трое из оставшихся в живых черных гномов могли атаковать его одновременно. Они рассредоточились, и двое попытались зайти справа и слева, а третий наступал спереди, с какой-то невероятной быстротой нанося рубящие удары и стараясь попасть Эрагону по рукам и ногам.
Опасаясь сражаться с помощью тех приемов, которые применил бы, будь у его противников обычное оружие, Эрагон прыгнул вперед и чуть вверх и, как бы зависнув в воздухе, перевернулся вверх ногами и оттолкнулся ими от потолка. Затем снова перевернулся и приземлился на четыре точки примерно в ярде от своих врагов и у них за спиной. Они тут же обернулись, но он уже успел шагнуть вперед и одним секущим ударом скрамасакса снес головы всем троим.
Их кинжалы с грохотом попадали на пол, и через мгновение следом покатились и их головы.
Перепрыгнув через обезглавленные тела, Эрагон снова сделал в воздухе сальто и приземлился на том месте, откуда сделал первый прыжок.
Он едва не опоздал.
Шеей ощутив движение воздуха — это, едва не коснувшись его горла, со свистом пролетел мимо вражеский кинжал, — он вовремя отклонился, но тут же другой клинок распорол ему штаны, застряв в отвороте. Эрагон снова дернулся в сторону и угрожающе взмахнул скрамасаксом. «Но мои заклятья должны были отвести их удары!» — подумал он, крайне удивленный.
И невольно вскрикнул, попав ногой в лужу крови, поскользнувшись и рухнув навзничь. Голова его с жутким стуком ударилась о каменный пол. Перед глазами вспыхнули синие искры. Эрагон невольно охнул и схватился за затылок.
Но тут его охранники решительно бросились на врага и одновременно пустили в ход свои топоры, разом очистив пространство над Эрагоном и прикрыв его от страшных сверкающих кинжалов.
Выигранной минуты Эрагону вполне хватило, чтобы прийти в себя и вскочить на ноги. Ругая себя за то, что не сделал этого раньше, он выкрикнул девять из двенадцати приносящих смерть слов древнего языка, которым научил его Оромис. Но уже через секунду он оставил подобные попытки, поняв, что одетые в черное гномы защищены множеством сильнейших охраняющих чар. Будь у него в распоряжении хотя бы несколько минут, он, наверное, сумел бы разрушить эти чары или как-то преодолеть их, но сейчас счет шел на секунды. Потерпев неудачу с применением смертоносных слов, Эрагон соредоточился и, собрав свои мысли, точно стальное копье, метнул их, пытаясь пробить защитный барьер одного из черных гномов. Однако его «копье» отскочило от этого мысленного заслона с такой силой, что Эрагону показалось, что перед ним броня, гладкая, без швов и абсолютно непробиваемая для мыслей тех, кто вступил в жестокую борьбу не на жизнь, а на смерть.
«Их кто-то защищает, кто-то очень сильный, — понял Эрагон. — И за этим нападением стоит нечто гораздо большее, чем может показаться на первый взгляд».
Резко крутанувшись на одной ноге, он сделал выпад и пронзил мечом колено находившемуся от него слева противнику. Гном пошатнулся, и охранники Эрагона тут же схватили его за руки и скрутили, чтобы он уже не мог размахивать своим жутким оружием, а потом обрушили на него свои топоры.
Ближайший к Эрагону из двоих оставшихся черных гномов поднял щит, ожидая рубящего удара, и Эрагон действительно обрушил на него этот удар, в полной мере сознавая силу своего противника и рассчитывая разрубить щит пополам вместе с державшей его рукой, как не раз делал, владея Зарроком. Но в пылу боя Эрагон позабыл, сколь поразительно быстро двигаются эти черные гномы. Когда его скрамасакс почти коснулся края щита, гном ловко отклонил его и отвел удар в сторону.
Клинок Эрагона, выбив на поверхности щита целый сноп искр, соскользнул с него, зацепился за стальное острие, торчавшее в центре щита, и, влекомый силой удара, продолжил свой полет. Совершенно не рассчитывая на это, Эрагон тщетно попытался его удержать, но не сумел, и скрамасакс в итоге с размаху ударился острием о стену. Этот удар острой болью отдался в руке Эрагона, а сам клинок со звоном бьющегося хрусталя разлетелся на десятки осколков. У Эрагона в руке остался лишь обломок дюймов шести длиной, нелепо торчавший из мощной рукояти.
Ошеломленный, Эрагон отбросил сломанный клинок и ухватился за щит гнома, дергая его из стороны в сторону и стараясь держать как можно ближе к себе, чтобы защититься от вражеского кинжала, который так и сверкал перед ним. Но противник его оказался на редкость силен и умел; он вполне успешно не только противостоял усилиям Эрагона, но даже сумел оттолкнуть его от себя на шаг. Продолжая удерживать его щит левой рукой, Эрагон правую руку отвел назад и изо всех сил ударил кулаком в щит, легко пробив его насквозь, словно это было гнилое дерево, а не закаленная сталь. Созданные им с помощью магии мозоли на тыльной стороне ладони действовали не хуже любого оружия, да и боли от удара он не почувствовал.
Удар отбросил черного гнома к противоположной стене. Он так сильно ударился о нее спиной, что шейные позвонки хрустнули, голова безвольно упала ему на грудь, и он, точно сломанная кукла, рухнул на пол.
Эрагон выдернул руку из дыры в щите, невольно оцарапавшись о разорванный металл, и едва успел вытащить охотничий нож, как на него навалился последний из черных гномов. Эрагон дважды парировал его выпады, а потом сам нанес режущий удар по правой руке противника, распоров и стеганый рукав доспеха, и саму руку от локтя до запястья. Гном зашипел от боли, в его синих глазах над матерчатой маской кипели ярость и ненависть. Он нанес Эрагону еще несколько быстрых ударов, с жутким свистом вспарывая воздух кинжалом, и Эрагону пришлось отскочить назад, уходя от мелькавшего перед ним смертоносного жала. Гном продолжал наседать на него. Отступив еще на несколько шагов и ловко уклоняясь от его выпадов, Эрагон не заметил одного из трупов и, пытаясь его обойти, споткнулся и упал навзничь, сильно ударившись плечом о стену.
С дьявольским хохотом гном в черном сделал колющий выпад, целясь прямо в неприкрытую грудь Эрагона. Выбросив перед собой руку в отчаянной попытке защитить себя, Эрагон откатился чуть дальше, чувствуя, что на сей раз удача от него отвернулась и вряд ли ему удастся уйти от удара.
Завершив поворот, он снова оказался лицом к нападающему и успел увидеть бледное лезвие, стремительно летящее ему в сердце, точно молния, ударившая с небес. Но тут, к его удивлению, кинжал метнулся в сторону, задев один из беспламенных светильников, висевших на стене. Эрагон успел лишь откатиться в сторону, когда его буквально через секунду ударила сзади чья-то обжигающе горячая рука, отшвырнув на добрых двадцать футов по коридору, почти к самому арочному входу. Весь покрытый синяками и ссадинами, оглушенный чудовищным взрывом, он почувствовал, что в барабанные перепонки ему словно вонзилась сотня острых осколков, и зажал уши ладонями, скорчившись на полу и тихонько подвывая от боли.
Когда грохот и боль утихли, Эрагон привстал, опираясь на руки, потом, шатаясь, поднялся, каждый раз скрипя зубами, потому что многочисленные раны и ушибы то и дело давали себя знать. Оглушенный, плохо соображая, где именно находится, он огляделся.
Взорвавшаяся лампа покрыла черной копотью стены и потолок коридора метра на три в длину. Мягкие хлопья пепла еще плавали вокруг; в воздухе пахло гарью, как из кузнечного горна. Гном, который почти успел нанести Эрагону смертельный удар, бился на земле в предсмертных конвульсиях. Все его тело было страшно обожжено. Дернувшись еще два-три раза, он затих. Трое охранников Эрагона остались живы; они лежали на границе черной от взрыва зоны, куда их отшвырнуло взрывом. Пока Эрагон осматривался, гномы сумели подняться и теперь вытирали кровь, обильно сочившуюся у них из ушей и раскрытых ртов. Бороды у всех были опалены и спутаны. Кольца, скрепляющие отдельные части их кольчуг, светились красным, однако поддоспешные кожаные куртки, видимо, уберегли их от сильных ожогов.
Эрагон попытался сделать шаг вперед, но тут же остановился и застонал: жуткая боль пронзила ему спину между лопатками. Вывернув руку, он попытался ощупать это место, чтобы понять, насколько серьезно он ранен, но от этого движения кожа на плече натянулась и боль стала совершенно невыносимой. Почти теряя сознание, Эрагон прислонился к стене, ища опоры. И снова посмотрел на обгоревшего гнома. «Видно, и у меня на спине такие же ожоги», — подумал он.
Заставив себя собраться с силами, он произнес два исцеляющих заклинания, которым научил его Бром во время их совместных путешествий, и как только заклятья начали действовать, ему сразу полегчало; казалось, по спине потекла прохладная, освежающая, снимающая боль вода. Эрагон с облегчением перевел дыхание и выпрямился.
— Вы ранены? — спросил он у охранников, когда те, пошатываясь и спотыкаясь на каждом шагу, подошли ближе.
Тот, что шел первым, нахмурился, ткнул себя пальцем в ухо и помотал головой.
Эрагон тихо выругался и только тут понял, что тоже не слышит собственного голоса. Пришлось снова прибегнуть к запасам магической энергии. Он произнес заклинание, призванное привести в норму внутренние слуховые органы — не только его собственные, но и гномов-охранников, — и сразу же раздражающая щекотка в ушах почти прошла, а потом и вовсе исчезла.
— Вы ранены? — снова спросил он.
Гном, что стоял справа, дородный, с раздвоенной бородой, кашлянул, выплюнул кровавый сгусток и пробурчал:
— Ничего страшного. Все это время вполне в силах залечить. А как ты, Губитель Шейдов?
— Жив.
При каждом шаге осторожно ощупывая ногой пол, Эрагон вышел из почерневшей от копоти части коридора, подошел к мертвому Квистору и опустился возле него на колени, надеясь, что, может быть, все-таки удастся еще вырвать этого славного гнома из объятий смерти. Но, осмотрев его страшную рану, Эрагон понял, что спасения нет, и печально склонил голову. Душа его болела от воспоминаний о недавнем кровопролитии; перед глазами мелькали те, кого ему уже пришлось убить во время последних сражений. Потом он выпрямился и спросил у гномов:
— Но почему же взорвалась эта лампа?
— Эти светильники наполнены жаром и светом, Аргетлам, — ответил один из охранников. — Если такую лампу разбить, все это разом вылетает наружу. В общем, от них лучше держаться подальше.
Мотнув головой в сторону скорчившихся на полу тел, Эрагон снова спросил:
— А из какого они клана, вы поняли?
Гном с раздвоенной бородой порылся в черной одежде одного из мертвых и воскликнул:
— Барзул! У них, похоже, нет никаких особых отметок и родовых знаков, так что опознать их невозможно, Аргетлам. Зато у них имеется вот это! — И он показал браслет, сплетенный из конского волоса и украшенный полированными кабошонами аметиста.
— И что это такое?
— Этот особый сорт аметистов, — пояснил охранник, постукивая по округлому камешку почерневшим от копоти ногтем, — добывается только в четырех местах Беорских гор, и три из этих месторождений принадлежат клану Аз Свельдн рак Ангуин.
Эрагон нахмурился:
— Стало быть, нападение организовал гримстборитх Вермунд?
— Наверняка утверждать я не могу, Аргетлам. Браслет мог подкинуть и кто-то друтой, чтобы ввести нас в заблуждение. Чтобы все решили, что именно Аз Свельдн рак Ангуин во всем виноват, и не догадались, кто в действителности за этим стоит. Однако… если бы мне пришлось держать пари, я бы поставил целую тачку золота, что виноваты во всем именно эти, из клана Аз Свельдн рак Ангуин.
— Чтоб им сдохнуть! — пробормотал Эрагон. — Кто бы они ни были! — Он сжал кулаки, чтобы унять дрожь в руках. Носком сапога потрогал один из узких кинжалов, которыми были вооружены незадачливые убийцы. — Чары, наложенные на эти клинки и на этих… гномов, — он указал на трупы, — требуют, как мне кажется, немыслимого количества магической энергии. А кроме того, я даже представить себе не могу, насколько они сложны. И наложение подобных чар сопряжено с огромной опасностью… — Эрагон оглядел своих спутников и прибавил: — Будьте мне свидетелями: я клянусь, что не оставлю это нападение без последствий, и за смерть Квистора тоже непременно отомщу! Какой бы клан или кланы ни наслали на нас этих вонючих убийц с вымазанными черной краской рожами, я все равно узнаю, кто это сделал, и тогда они пожалеют, что им вообще пришло в голову напасть на меня и нанести удар не только мне, но и всему Дургримст Ингеитуму. Клянусь вам в этом своей честью Всадника и члена Дургримст Ингеитума! А ежели кто вас об этом спросит, повторите ему мои слова и мое обещание.
Гномы поклонились в ответ, а тот, с раздвоенной бородой, сказал:
— Как ты прикажешь, Аргетлам, так мы и сделаем. Твоя клятва делает честь памяти великого Хротгара.
И второй гном прибавил:
— Какой бы клан ни послал своих кнурлан на это дело, он нарушил священный закон гостеприимства. У нас запрещено нападать на гостя. И теперь эти кнурлан уподобились жалким крысам. Теперь они стали менкунрлан! — И гном презрительно плюнул на пол; остальные последовали его примеру.
Эрагон подошел туда, где валялись обломки его скрамасакса, опустился на колени и кончиком пальца коснулся усыпанного сажей зазубренного металла. «Видимо, я с такой силой ударил по щиту, — думал он, — что превозмог силу заклятий, которыми упрочил сталь своего скрамасакса. А жаль».
И он снова повторил про себя: «Мне нужен меч! Мне нужен настоящий меч Всадника!»