Глава 23. Тардсвеаргундинзмахл – Книга Эрагон 4 Наследие

.

«У тебя же все хорошо! — воскликнул Эрагон. — Перестань волноваться. И потом, ты все равно ничего сделать не сможешь!»

Сапфира зарычала, продолжая рассматривать свое от­ражение в озере. Она поворачивала голову и так и этак, тяжело вздыхала, выпуская клубы дыма, которые плыли над водой, точно маленькие грозовые тучки.

«Ты уверен? — спрашивала она, поглядывая на Эрагона. — А что, если больше не отрастет?»

«У драконов чешуя постоянно меняется. Ты же сама это прекрасно знаешь».

«Да, но сама я никогда еще чешуи не теряла!»

Эрагон даже не пытался скрыть улыбку. Он прекрас­но знал, что она все равно почувствует, что ему смешны ее волнения.

«Тебе не стоит так волноваться. Да и пятнышко совсем небольшое».

Он протянул руку и ощупал правильной формы «про­боину» на левой стороне морды Сапфиры. Эта дырочка в ее сверкающих доспехах, совсем недавно там появившаяся, была примерно с фалангу его большого пальца и не более дюйма в глубину. На дне ее виднелась синяя кожа.

Эрагон с любопытством потрогал эту кожу кончиком указательного пальца. Она была теплой и мягкой, как брюшко теленка.

Сапфира всхрапнула и отвернулась:

«Прекрати, щекотно!»

Эрагон засмеялся и поболтал ногами в прохладной воде. Он сидел на камне и наслаждался долгожданным от­дыхом и покоем.

«Дырочка, может, и не такая большая, — продолжала жаловаться дракониха, — но любой сразу ее заметит! Раз­ве можно ее не заметить? С тем же успехом можно «не за­метить» черную тропинку на заснеженном горном склоне».

И Сапфира, скосив глаза, попыталась сама разгля­деть столь неожиданно возникшую в ее роскошной чешуе щербину.

Эрагон засмеялся и плеснул в дракониху водой, а за­тем, чтобы как-то ее утешить, мысленно сказал ей:

«Никто ничего не заметит, уверяю тебя! А потом, даже если и заметит, то сочтет это боевым ранением и решит что ты стала еще свирепей».

«Ты так думаешь? — Она снова принялась изучать свое отражение в озере. Вода и ее чешуя, отражаясь друг в друге, создавали непередаваемое сияние синих оттен­ков. — А что, если кому-то придет в голову пырнуть меня в это незащищенное местечко клинком? Ведь тогда острие войдет мне прямо в плоть… Может, мне попросить гно­мов — пусть сделают специальную металлическую пла­стину, чтобы прикрыть эту дырку, пока чешуя снова не отрастет?»

«По-моему, это будет выглядеть довольно смешно».

«Ты так думаешь?»

«Угу». — Эрагон кивнул, стараясь не рассмеяться.

Сапфира фыркнула:

«Не вижу ничего смешного! Интересно, тебе бы понра­вилось, если бы у тебя на голове волосы выпадать начали? Или ты потерял бы один из тех жалких маленьких пень­ков, которые вы называете зубами? Тогда уж наверняка мне бы тебя утешать пришлось!»

«Наверняка, — легко согласился Эрагон. — Но, с другой стороны, у нас ведь зубы не отрастают заново».

Он легко вскочил с камня и прошелся по берегу к тому месту, где оставил свои сапоги, ступая осторожно и стара­ясь не поранить ноги об острые камни. Сапфира следовала за ним, мягкая земля поскрипывала под ее когтями.

«Ты мог бы наложить чары, чтобы защитить только одно это место», — укоризненно сказала она, глядя, как он натягивает сапоги.

«Запросто. Ты хочешь, чтобы я прямо сейчас это сделал?»

«Хочу».

Эрагон составил заклинание, пока шнуровал сапоги, и повторил его про себя, а затем, приложив правую ладонь к прорехе в панцире Сапфиры, шепотом произнес его на древнем языке. Слабое лазурное свечение возникло под его ладонью, когда он налагал защитные чары, и он с удов­летворением сказал:

«Ну вот и все. Теперь тебе беспокоиться не о чем».

«За исключением того, что одной чешуи у меня по-прежнему не хватает!»

Эрагон слегка отпихнул ее морду от себя:

«Да ладно тебе. Идем обратно в лагерь».

Они вместе стали подниматься по крутому, осыпавше­муся под ногами берегу озера, и Эрагон, помогая себе, все время цеплялся за корни, торчавшие из земли.

Поднявшись, они увидели перед собой весь лагерь варденов, примерно на полмили раскинувшийся к востоку от них, а к северу от лагеря виднелись приземистые очертания Драс-Леоны. Единственными признаками жизни там были столбы дыма, поднимавшиеся над множеством каминных труб. Как и всегда, Торн, точно кусок материи, свисал с юж­ной крепостной стены возле ворот, сверкая в ярком полу­денном свете своей роскошной чешуей. Красный дракон, казалось, спал, но Эрагон по опыту знал, что Торн внима­тельно следит за каждым движением варденов, и, как только кто-то из них вздумает приблизиться к Драс-Леоне, он сразу же предупредит Муртага и остальных обитателей города.

Эрагон вскочил Сапфире на спину, и дракониха лени­вой походкой двинулась к лагерю. Там он соскользнул на землю и дальше пошел впереди. Лагерь притих и казался каким-то заторможенным, кое-где негромко и усыпляющее звучала неторопливая беседа, даже боевые флажки безжиз­ненно обвисли в душном безветрии. Единственными суще­ствами, которые оказались неподвластны этой всеобщей летаргии, были тощие полудикие собаки. Они слонялись вокруг лагеря, постоянно вынюхивая и высматривая остат­ки пищи. У некоторых морды и бока были исполосованы шрамами и царапинами — это были результаты глупого, но, в общем понятного заблуждения: животные совершенно напрасно полагали, что могут загнать — а может, и съесть — зеленоглазого кота-оборотня, как самую обычную кошку. Когда подобные стычки случались, собаки поднимали та­кой жалобный визг и вой, что слышно было по всему лагерю и люди смеялись, видя, как десяток псов, поджав хвост, удирает от одного-единственного кота-оборотня.

Сознавая что многие оборачиваются, когда они с Сапфирой проходят мимо, Эрагон старался держаться очень прямо и ступать решительно и бодро, расправив плечи, чтобы каждому казалось, что он постоянно исполнен сил и отлично знает, как достигнуть поставленной цели. Вар­дены должны были видеть, что их Всадник по-прежнему уверен в себе и ни за что не позволит тоскливым обстоя­тельствам их нынешнего затруднительного положения выбить его из седла.

«Если бы только Муртаг и Торн куда-нибудь улетели отсюда! — думал Эрагон. — Хотя бы на один денек — нам больше и не нужно. И мы тогда успели бы захватить этот проклятый город».

В общем, осада Драс-Леоны складывалась исключи­тельно неудачно. А брать город штурмом Насуада катего­рически отказывалась. Она так и сказала Эрагону.

— В прошлый раз тебе едва удалось выйти живым из схватки с Муртагом. Или ты забыл, как он ранил тебя в бе­дро? Кстати, он обещал, что в следующий раз, когда ваши дорожки пересекутся, он станет еще сильнее, помнишь? Муртаг, конечно, очень противоречив, но я совершенно не склонна верить, что в данном случае он приврал.

— Сила — это далеко не все в поединке магов, — заметил Эрагон.

—Согласна. Но силу сбрасывать со счетов никак нель­зя. Кроме того, Муртаг пользуется поддержкой жрецов Хелгринда, а я подозреваю, что среди них далеко не один маг, и многие из них весьма искусны. Нет, я не могу риско­вать. И не позволю тебе сразиться с этими жрецами, воз­главляемыми Муртагом, даже если с тобой отправятся все заклинатели Блёдхгарма и Дю Врангр Гата. До тех пор пока нам не удастся обманом отвлечь Муртага и Торна, или поймать их в ловушку, или неким образом выиграть определенное существенное преимущество, мы останемся здесь и на Драс-Леону не пойдем.

Эрагон запротестовал, аргументируя тем, что не стоит так сильно задерживать продвижение варденов. Ведь если он не сможет победить Муртага, то разве может он наде­яться одержать верх над Гальбаториксом? Но убедить Насуаду ему так и не удалось.

Вместе с Арьей, Блёдхгармом и заклинателями Дю Врангр Гата они строили самые различные планы, искали способ как-то обрести то самое преимущество, о котором мечтала Насуада, но все их планы в итоге были признаны неудачными. Во-первых, потому, что требовали гораздо больше времени и ресурсов, чем имелось в распоряжении варденов. Во-вторых, они никоим образом не могли решить вопрос о том, как убить, взять в плен или прогнать прочь Муртага и Торна.

Насуада даже сходила к Эльве и спросила, не может ли та, воспользовавшись своим особым даром — позволявшим ей чувствовать чужую боль и отчасти предсказывать буду­щее, связанное с чужой болью, — подсказать им, как одолеть Муртага или тайным образом проникнуть в город. Однако девочка с серебряной отметиной на лбу только посмеялась над Насуадой и отослала ее прочь, заявив: «Я никому не обя­зана подчиняться — ни тебе, Насуада, ни кому бы то ни было еще. Отыщи себе другого гениального ребенка, и пусть он вы­игрывает для тебя сражения, а я этого делать не буду».

В общем, варденам приходилось ждать.

Один день неотвратимо сменял другой, и Эрагон видел, что люди становятся все более угрюмыми и недовольными, а Насуада все сильнее тревожится. Насколько успел понять Эрагон, всякая армия — это ненасытный голодный зверь, который способен рассыпаться на составляющие, если в тысячи его прожорливых пастей регулярно не бросать огромное количество пищи. Если захват новых территорий всегда был связан с тем, что продовольствие попросту от­нималось у завоеванных жителей, хотя порой приходилось насильно обчищать амбары и поля, то теперь вардены ста­ли напоминать стаю саранчи, и для поддержания жизни требовались все новые и новые земли, которые можно было бы обглодать дочиста.

Как только их дальнейшее продвижение замедля­лось или останавливалось, сразу же начинали подходить к концу и довольно скудные запасы продовольствия. Вар­дены оказывались в полной зависимости от того, сколько провизии смогут доставить им из Сурды и тех городов, что были захвачены ими ранее. Какими бы щедрыми ни были жители Сурды, какими бы богатыми ни были заво­еванные варденами города, регулярных поставок про­визии все равно не хватало, чтобы долго поддерживать огромную армию.

Зная, что вардены преданы своей цели, Эрагон все же не сомневался: если дело дойдет до медленной, мучитель­ной смерти от голода, они так этой цели и не достигнут. Зато Гальбаторикс, несомненно, получит огромное удо­вольствие, видя, как разбегается огромная армия его вра­гов, потому как вардены, конечно, предпочтут спрятаться в самых отдаленных уголках Алагейзии и прожить остаток жизни, не опасаясь близкого соседства Империи.

Этот миг еще не наступил, однако он стремительно приближался.

Эрагон опасался подобного исхода и не сомневался, что именно это не дает спать по ночам Насуаде. Каждое утро она казалась все более исхудавшей и изможденной, а под глазами у нее от бессонницы появились мешки, по­хожие на печально улыбающиеся губы.

Хорошо еще, думал Эрагон, что Рорану удалось избе­жать тех трудностей, с которыми они встретились при осаде Драс-Леоны. И вообще, мысли о двоюродном брате неиз­менно вызывали в его душе теплое, благодарное чувство. Он восхищался тем, как Роран с небольшим отрядом сумел столь успешно взять Ароуз. Эрагон находил, что Роран не только храбрее, но и, возможно, умнее его. Насуада, конеч­но же, будет недовольна, но он решил про себя: как только Роран вернется — что при благоприятном стечении обсто­ятельств должно было произойти через несколько дней, — он незамедлительно применит все свое умение и снабдит брата лучшими средствами магической защиты. Слишком многих друзей и близких людей он уже потерял во время этой затяжной войны с Империей и уж Рорана-то терять ни в коем случае не собирался.

Он остановился, пропуская троих гномов, яростно о чем-то споривших. На гномах не было ни шлемов, ни эмблем, но Эрагон сразу понял, что они не из клана Дургримст Ингеитум, ибо их аккуратно заплетенные бороды были украшены бусинами — члены Ингеитума таких не носили. Но догадаться, о чем спорили между собой гномы, он не сумел, ибо смог разобрать лишь несколько слов из их гортанного языка. Однако тема спора явно была чрез­вычайно важной, судя по тому, как громко они орали, как яростно махали руками и какими непристойными выра­жениями пользовались. Гномы даже не заметили, что путь им преградили Эрагон и Сапфира.

Дело в том, что — к существенному облегчению Насуады и всех варденов — армия гномов под предводительством их короля Орика прибыла в Драс-Леону на два дня раньше обещанного срока. И теперь в лагере только и говорили что о победе Рорана в Ароузе и прибытии гномов, благо­даря чему объединенные силы варденов увеличились поч­ти в два раза, что весьма усиливало вероятность их побе­ды в войне с Империей. Вот только как быть с Муртагом и Торном, охранявшими теперь Драс-Леону?

Вскоре Эрагон заметил Катрину, сидевшую возле сво­ей палатки. Она что-то вязала для будущего младенца, но, увидев его, приветственно махнула рукой и крикнула:

— Привет, братец!

И он тоже приветливо с ней поздоровался. После их с Рораном свадьбы Катрина всегда называла Эрагона «бра­тец», а он ее — «сестрица».

Затем они с Сапфирой не спеша насладились завтра­ком. Сапфира громко и с аппетитом похрустела костями, а потом удалилась за их палатку, где специально для нее по приказу Насуады была оставлена полоска заросшей травой земли. На каждой стоянке вардены старались обеспечить драконихе подобное уютное местечко, с особым рвением исполняя приказ своей предводительницы.

Сапфира, свернувшись клубком, задремала в теплых лучах полуденного солнца, а Эрагон извлек из седельной сумки «Домия абр Вирда» и пристроился в тени свисающего левого крыла драконихи, удобно упершись о ее изогнутую шею и мускулистую переднюю лапу. Свет, просачивавшийся сквозь кожу крыла, и отблески яркой чешуи Сапфиры покрыли его кожу какими-то странными синеватыми пятнами. На страницах старинной книги так и плясали синие солнечные зайчики, мешая разбирать тонкие, угловатые руны, но Эрагон не возражал: удовольствие посидеть вот так рядышком с Сапфирой, стоило любых неудобств.

Так они просидели, наверно, часа два, пока Сапфира не переварила завтрак, а Эрагон не устал, разбирая при­хотливый почерк и сложные мысли монаха Хесланта. По­том от нечего делать они снова прошлись по территории лагеря осматривая оборонительные сооружения и время от времени останавливаясь, чтобы поболтать с часовыми.

У восточной окраины лагеря, где в основном распо­ложились гномы, их глазам предстало занятное зрелище: какой-то гном, сидя на корточках рядом с ведром воды и закатав до локтя рукава рубахи, лепил из глины круглый шар. У его ног лежала целая куча мокрой глины, и время от времени он помешивал эту глину палкой.

Гном не обращал на них ни малейшего внимания, и лишь через несколько секунд Эрагон узнал в нем… Орика!

— Дерунданн, Эрагон… Сапфира, — приветствовал их Орик, не поднимая глаз.

— Дерунданн, — поздоровался и Эрагон на языке гномов и тоже присел на корточки возле кучки мокрой глины, глядя, как Орик старательно выглаживает и выравнивает желтоватый влажный шар, ловко орудуя большим паль­цем. Время от времени гном брал щепотку сухой земли и посыпал ею шар, легонько сдувая остатки.

— Никогда не думал, что мне доведется увидеть, как ко­роль гномов, сидя на земле, точно ребенок лепит из глины «пирожки»! — сказал Эрагон.

Орик фыркнул, отдувая густые усы, и ехидно ответил:

— А я никогда не думал, что дракон и Всадник будут пялить на меня глаза, когда я делаю Эротхкнурл.

Эрагон знал, что на языке гномов это означает «земля ной камень», но все же спросил:

— А что такое «Эротхкнурл»?

— Это тардсвеаргундинзмахл.

Тардсвеар… — Эрагон не смог произнести даже поло­вину этого слова — во-первых, он его не запомнил, а во-вторых, его и выговорить-то было невозможно. — А это…

— Нечто такое, что кажется совсем не тем, чем являет­ся на самом деле, — отрезал Орик и показал ему свой глиня­ный шар. — Вот, например, этот камень, сделанный из зем­ли. Точнее, таковым он будет казаться, когда я его закончу.

— Камень, сделанный из земли… Так это магия?

— Нет, это просто умение. Только и всего.

Поскольку ничего больше Орик объяснять не пожелал, Эрагон спросил:

— И как этот… камень делается?

— Если проявишь хоть немного терпения, сам уви­дишь. — Затем, несколько более милостивым тоном, Орик пояснил: — Для начала нужно немного земли.

— Это трудная задача!

Орик глянул на него из-под мохнатых бровей, явно не разделяя столь шутливого отношения к делу.

— Некоторые разновидности земли подходят для этого лучше других. Например, если в земле много песка, она не го­дится. И потом, в ней должны быть частицы разной величи­ны, чтобы она хорошо слипалась. А также хорошо бы добыть немного глины, как это сделал я. Но самое важное, чтобы в земле было много пепла. — И Орик похлопал рукой по клочку земли, из которой буквально выщипал всю траву. — Видишь?

Эрагон заметил, что земля и впрямь покрыта слоем влажного пепла, более похожего на пыль.

— Почему же это так важно?

— Ах! — досадливо поморщился Орик и провел по носу тыльной стороной ладони, отчего на лице у него остался беловатый след. Затем он снова принялся обтирать свой шар руками, стараясь придать ему максимально симме­тричную форму. — Ладно уж, объясню. Когда найдешь подходящую землю, ее нужно смочить и замесить, как за­мешивают тесто, пока не получится густая масса. — Он мот­нул головой на кучку глины у себя под ногами. — И вот тут присутствие золы или пепла очень важно. Затем из этого земляного «теста» ты формируешь шар, вроде вот этого, убирая все излишки и стараясь сделать его абсолютно кру­глым. Если шар становится липким на ощупь, нужно посту­пать, как я: обмазывать его сухой землей, чтобы удалить все излишки влаги, и при этом присутствие в земле опять же очень важно. Так ты продолжаешь делать, пока шар не станет совершенно сухим и не будет хорошо удерживать форму. Но не настолько сухим, чтобы потрескаться!

Мой Эротхкнурл уже почти достиг нужной формы, и я, завершив эту работу, отнесу его к своей палатке и оставлю на солнце. Солнечный свет и тепло удалят из него остат­ки влаги. Затем я снова обмажу его влажной землей и осу­шу — и так раза три или четыре. В итоге поверхность моего Эротхкнурла будет твердой, как шкура кабана Нагры.

— Столько усилий только ради того, чтобы сделать су­хой земляной шар? — озадаченно спросил Эрагон. Сапфи­ра полностью разделяла его недоумение.

Орик набрал еще горсть влажной земли и принялся об­мазывать ею почти готовый шар.

— Нет, это еще далеко не конец, — снова заговорил он. — Дальше мы начинаем использовать пыль. Я беру ее и раз­мазываю по поверхности Эротхкнурла, и образуется такая тонкая гладкая скорлупа. Затем я даю шару немного от­дохнуть, затем снова обрызгиваю его водой и снова обма­зываю слоем пыли, потом снова жду, и снова обмазываю, и так снова и снова.

— Сколько же времени на все это потребуется?

— До тех пор, пока пыль не перестанет приставать к Эротхкнурлу. Та скорлупа, которую образует пыль, придает ему внешнюю красоту. В течение одного дня он приобретает поистине великолепный блеск, словно сделан из полирован­ного мрамора. Но все это без полировки, без обтачивания, без применения магии — с участием только души, разума и умелых рук. В итоге и получается камень, сделанный из земли… камень хрупкий, это правда, но тем не менее камень

Несмотря на уверения Орика, Эрагон никак не мог поверить, что из обыкновенной земли под ногами можно сделать нечто вроде описанного Ориком предмета, не ис­пользуя при этом магию.

«А зачем тебе эта штуковина, Орик, король гномов? — мысленно спросила Сапфира. — У тебя ведь и без того не­мало дел и ответственности, ведь теперь ты правишь всем своим народом».

— В настоящий момент нет ничего, что требовало бы моего непосредственного участия, — проворчал Орик. — Мои гномы готовы к сражению, да только сражение, в ко­тором мы могли бы участвовать, никак не начнется. Куда хуже, если бы я начал кудахтать над своими кнурлан, точно наседка. Да и сидеть в одиночестве у себя в палат­ке мне не хочется. Что толку сидеть без дела и смотреть, как твоя борода становится длиннее! А потому — я создаю Эротхкнурл!

И он умолк. Но Эрагону казалось, что Орику не дает покоя нечто совсем другое. Впрочем, он придержал язык, надеясь, что гном и сам как-то пояснит свое состояние. И действительно, не прошло и минуты, как Орик откаш­лялся и снова заговорил:

— В былые времена я мог бы в свободное время развле­каться тем, что просто пил бы вино и играл в кости с дру­гими членами моего клана. Тогда никакого значения не имело, что я приемный сын и наследник короля Хротгара. Я со всеми мог разговаривать и смеяться, не чувствуя ни малейшего стеснения. Я ни от кого никаких милостей не просил, да и сам ни к кому их не проявлял. Но теперь все иначе. Мои друзья не могут забыть, что я их король, а я не могу не обращать внимание на то, что их отношение ко мне столь сильно переменилось.

— Ну, этого и следовало ожидать, — сказал Эрагон, пре­красно понимая, что имеет в виду Орик. Он и сам чувство­вал примерно такое же отношение к себе с тех пор, как стал Всадником.

— Возможно. Но понимание не приносит облегчения. — Орик горестно вздохнул. — Ах, жизнь порой представля­ется такой странной и жестокой дорогой… Я преклонялся перед королем Хротгаром, но порой мне казалось, что он слишком резок с другими кнурлан, когда на это нет ника­ких видимых причин. Теперь я лучше понимаю, почему он именно так вел себя. — Орик держал в сложенных лодочкой ладонях свой земляной шар и не сводил с него глаз; лоб его был сердито нахмурен. — Когда ты в Тарнаге встречался с гримстборитхом Ганнелем, разве он не объяснил тебе значение Эротхкнурла?

— Он никогда даже не упоминал об этом.

— Я полагаю, тогда у вас имелись и другие вопросы, ко­торые нужно было обсудить… И все же ты, как член клана Ингеитум и приемный сын короля Хротгара, должен по­нимать важность и символику Эротхкнурла. Это не просто способ сосредоточиться или провести время, создав некий достойный артефакт. Нет. Сам акт созидания камня из зем­ли — акт священный. С его помощью мы вновь подтверж­даем свою веру во владычество Хелцвога и приносим ему свою жертву — дань уважения. Мы должны относиться к по­добным действиям осмысленно и с почтением. Создание Эротхкнурла — это форма поклонения, а боги, как извест­но, неласково взирают на тех, кто кое-как соблюдает посвя­щенные им ритуалы. Из камня — плоть, из плоти — земля, из земли — снова камень. Колесо судьбы вращается, и мы лишь мельком успеваем заметить, как проходит вечность.

Только теперь Эрагон понял, как глубока тревога, вла­девшая Ориком.

— Тебе бы следовало взять с собой Хведру, — сказал он. — Она, твоя верная подруга, составила бы тебе компа­нию, она хранила бы тепло вашего очага и не давала тебе становиться… таким мрачным! Я никогда не видел тебя бо­лее счастливым, чем в тот краткий период, когда вы с нею были вместе в крепости Бреган.

Морщины вокруг опущенных долу глаз Орика стали еще глубже, когда он улыбнулся.

— О да… Но ведь Хведра — гримсткарвлорсс или, по-вашему, «домоправительница» клана Ингеитум. Она не может оставить свои дела и обязанности только для того, чтобы служить утешением мне. Кроме того, я не был бы спокоен, если бы она оказалась всего в сотне лиг от Мурта­га и Торна или, что еще хуже, от Гальбаторикса и его про­клятого черного дракона.

Пытаясь хоть немного развеселить Орика, Эрагон сказал:

— Знаешь, когда я смотрел на тебя, ты напомнил мне разгадку к одной загадке: король гномов, сидящий на земле и делающий камень из мокрой земли. Я не уверен, правда, как должна звучать сама эта загадка, но что-то в та­ком роде. — И Эрагон на языке гномов произнес примерно следующее:


Крепкий и широкоплечий,
Тринадцать звезд во лбу — или семь пядей.
Живому камню подобный, он занят тем,
Что землю мертвую он в мертвый камень превращает.

Рифма, конечно, хромает, — признал Эрагон, — но не мог же я в один миг придумать рифмованную загадку. Мне ка­жется, такая загадка для многих людей стала бы настоя­щей головоломкой.

— Хм… — с недоверием буркнул Орик. — Но только не для гномов! Даже наши дети легко смогли бы ее разгадать.

«И драконы тоже», — сказала Сапфира.

— Да, наверно, ты прав, — согласился Эрагон и принял­ся расспрашивать Орика о том, что происходило в Тронжхайме после того, как они с Сапфирой во второй раз от­правились к эльфам в лес Дю Вельденварден. У Эрагона давно уже не было возможности по душам побеседовать с Ориком, и ему очень хотелось узнать, как жилось его дру­гу после того, как тот стал королем.

Орик, похоже, был совсем не прочь подобной беседы и стал увлеченно разъяснять Эрагону тонкости политики гномов. И чем больше он говорил, тем больше светлело его лицо, тем оживленнее становился он сам. Орик, наверное, целый час рассказывал Эрагону о том, на какие хитрости и маневры ему пришлось пойти, прежде чем кланы гномов собрали свою армию и двинулись на помощь варденам. Эти кланы всегда враждовали между собой, о чем Эрагону было прекрасно известно, и он понимал, как трудно было Орику, даже будучи королем, добиться их подчинения.

— Это все равно что пасти слишком большую стаю гу­сей, — сказал гном. — Они всегда норовят пойти туда, куда хочется им самим, создают невыносимый шум и готовы ущипнуть тебя за руку, как только им представится такая возможность.

Пока Орик рассказывал, Эрагон думал о том, как ему спросить о Вермунде. И еще о том, что сталось с этим во­ждем клана Слезы Ангуин, который замышлял убить его. Эрагон часто думал об этом, ибо всегда предпочитал знать, кто его враг и где он в данный момент находится, особенно такой опасный враг, как Вермунд.

— Он вернулся к себе домой, в деревню Фелдараст, — сказал Орик. — Там он, судя по имеющимся у меня сведе­ниям, и живет. Пьянствует и злится из-за того, что все сложилось не так, как ему хотелось бы. Только теперь ни­кто его не слушает. Кнурлан клана Аз Свелдн рак Ангуин горды и упрямы. И почти наверняка большая их часть осталась бы верна Вермунду вне зависимости от того, что делают или говорят представители других кланов. Однако, попытавшись убить гостя, Вермунд нанес всем кнурлан непростительное оскорбление. Кстати, далеко не все в этом клане так сильно ненавидели тебя, как Вер­мунд. И вряд ли они согласились бы оказаться отрезан­ными от общения с другими кланами, желая всего лишь защитить честь своего гримстборитха. Впрочем, теперь он и свою честь потерял. Я слышал, что многие из кла­на Вермунда избегают своего вождя, хотя их самих тоже почти все избегают.

— И что же, по-твоему, теперь будет с Вермундом?

— Либо он примет неизбежное и будет вынужден спу­ститься со своего пьедестала, либо в один прекрасный день кто-нибудь добавит ему в пищу яду или воткнет ему между лопаток кинжал. Так или иначе, для тебя он больше угрозы не представляет. Да и вождем клана Аз Свелдн рак Ангуин ему оставаться недолго.

Они продолжали беседовать, и Орик тем временем завершил первые несколько стадий подготовки своего Эротхкнурла и теперь готов был отнести шар к палатке и, поместив его на кусок ткани, оставить там на просушку. Встав и поднимая с земли ведро и палку, он сказал Эрагону:

— Я очень благодарен тебе за то, что ты меня выслу­шал. И тебе тоже, Сапфира. Как это ни странно, но вы единственные, если не считать Хведру, с кем я могу гово­рить совершенно свободно. Все остальные… — Он только пожал плечами. — Эх! Да ладно.

Эрагон тоже поднялся.

— Ты — наш друг, Орик. Король ты или нет, мы с Сапфирой всегда рады поговорить с тобой. И ты прекрасно знаешь, что мы не болтливы, так что тебе не нужно бес­покоиться, расскажем ли мы кому-то еще о нашей беседе.

— Да, Эрагон, я это знаю. — И Орик вдруг подмигнул ему. — И знаю, что ты, участвуя, можно сказать, в пере­устройстве нашего мира, все же сумел избежать паутины интриг, которую вокруг тебя сплели.

— Меня интриги не интересуют. И потом, в данный мо­мент есть дела поважнее, чем какие-то интриги и сплетни.

— Это хорошо, что ты так думаешь. Всадник всегда должен стоять как бы в стороне от мирской суеты, иначе в нужный момент он не сможет принять правильного ре­шения. Я вот раньше даже злился на то, как независимо держатся Всадники, но теперь многое понял и оценил их независимость. Хотя, возможно, всего лишь по весьма эго­истическим причинам.

— Но я вовсе не стараюсь стоять в стороне от обычной жизни, — возразил Эрагон. — Я же дал клятву верности и вам, и Насуаде.

Орик кивнул.

— Это верно. Но и варденам ты принадлежишь не полностью, не являешься их неотъемлемой частью. Как и часть клана Ингеитум, кстати сказать. Но, какова бы ни была причина этого, я бесконечно рад, что мы с тобой дру­зья и я могу полностью доверять тебе!

Улыбка скользнула по губам Эрагона:

— И я этому рад. Я тоже полностью тебе доверяю.

— В конце концов, мы ведь с тобой названые братья. А братья должны поддерживать друг друга, оберегать друг друга от врагов и предателей.

«Именно так», — подумал Эрагон, но вслух этого не сказал.

— Да, мы с тобой названые братья! — подтвердил он и хлопнул Орика по плечу.