Глава 35. На берегах озера Леона – Книга Эрагон 4 Наследие

.

Эрагон быстро шел через темный лагерь, стиснув зубы и решительно сжав кулаки.

Последние несколько часов он провел на совещании с Насуадой, Ориком, Арьей, Гарцвогом, королем Оррином и их многочисленными советниками, обсуждая события минувшего дня и оценивая сложившуюся ситуацию. Под конец собрания они связались с королевой Имиладрис и сообщили ей о смерти Вирдена и о том, что вардены за­хватили Драс-Леону.

Эрагону было чрезвычайно неприятно рассказывать королеве эльфов, как погиб один из ее старейших и наи­более могущественных заклинателей, да и сама королева весьма болезненно восприняла это известие. Она настоль­ко опечалилась, что Эрагон даже немного удивился. Ему и в голову не приходило, что они с Вирденом могли быть так близки.

Разговор с Имиладрис привел Эрагона в отвратитель­ное настроение, ибо он снова начал корить себя из-за неле­пой и, в общем-то, бессмысленной смерти Вирдена. «Если бы это я шел во главе отряда, эти каменные пики проткнули бы меня… А что, если на месте Вирдена оказалась бы Арья?..»

Сапфира, зная о его планах, предпочла вернуться к па­латке и немного поспать. «Если я буду бродить тут среди палаток, то перебужу всех варденов, а они заслужили от­дых», — заявила она. Впрочем, мысленную связь с Эраго­ном она поддерживала, и он знал, что если она ему понадо­бится, то уже через пару секунд окажется рядом.

Стараясь беречь глаза, способные хорошо видеть в тем­ноте, Эрагон старался не подходить близко к сторожевым кострам и ярко горевшим факелам — они были, собствен­но, почти у каждой палатки, — однако он все же старался осматривать каждое световое пятно в поисках той, что была ему нужна.

Впрочем, он предполагал, что она может и вовсе от него скрыться. Он не испытывал к ней особо дружествен­ных чувств, а значит, она легко могла определить, где имен­но в данный момент он находится, и по желанию избегать его. И все же Эрагон полагал, что она не струсит. Все-таки, несмотря на свою юность, она была одной из самых суро­вых и твердых людей, каких ему доводилось встречать как среди своих соплеменников, так и среди эльфов и гномов.

Наконец он ее высмотрел: Эльва сидела возле малень­кой, неприметной палатки и плела колыбель для кошки. Рядом с ней горел умирающий костерок, а по ту сторону ко­стра сидела ее «нянька» Грета, в узловатых руках которой с невероятной скоростью мелькали деревянные спицы.

Некоторое время Эрагон просто наблюдал. У старухи, похоже, вид был вполне довольный, и ему не хотелось на­рушать ее покой.

Эльва заговорила первой:

— Что ж ты теперь-то боишься, Эрагон? Ты ведь уже так далеко забрался. — Голос девочки-ведьмы звучал как-то странно, приглушенно, словно она только что плакала. Од­нако когда Эльва вскинула на Эрагона глаза, взгляд ее был свиреп и в нем сквозил вызов.

Грета, похоже, немного удивилась, когда Эрагон вы­шел на свет; подобрав свою пряжу и спицы, она поклони­лась ему и сказала:

— Приветствую тебя, Губитель Шейдов. Могу ли я пред­ложить тебе что-нибудь поесть или выпить?

— Нет, спасибо. — Эрагон остановился прямо перед Эльвой, не сводя с нее глаз. Она тоже посмотрела ему пря­мо в глаза, а потом вернулась к прежнему занятию, ловко пропуская между пальцами шерстяную нить. Ее странные, фиалкового цвета глаза были почти того же цвета, с каким-то сосущим чувством под ложечкой заметил вдруг Эрагон, что и те кристаллы аметиста, с помощью которых жрецы Хелгринда убили Вирдена, а его и Арью взяли в плен.

Он опустился на колени и перехватил спутанную нить посередине, останавливая движение пальцев Эльвы.

— Я знаю, что ты хочешь мне сказать, — заявила она.

— Это вполне возможно, — сердито возразил он, — но я все же намерен произнести это вслух. Ты убила Вирде­на — ты убила его, как если бы сама вонзила в него кинжал! Если бы ты тогда пошла с нами, ты могла бы предупредить его об этой ловушке. Ты могла бы всех нас предупредить! Я видел, как умирал Вирден. Я видел, как Арья чуть полру­ки себе не оторвала — и все из-за тебя. Из-за твоего вечного гнева на меня. Из-за твоего упрямства. Из-за твоей горды­ни… Ты можешь меня ненавидеть, но не смей заставлять других страдать из-за твоей ненависти ко мне. Или, может, ты хочешь, чтобы вардены эту войну проиграли? Что ж, тогда ступай, присоединяйся к Гальбаториксу, и покончим с этим. Ну, говори, ты этого хочешь?

Эльва медленно покачала головой.

— В таком случае я больше не желаю слышать, что ты отказываешься помогать Насуаде! Ведь причиной тому только твоя собственная злоба и ненависть ко мне. Если же ты будешь продолжать так вести себя, тебе придется иметь дело со мной, Эльва Ясновидящая! Но в таком случае я во­все не уверен, что победа будет на твоей стороне.

— Тебе никогда меня не одолеть! — упрямо заявила Эль­ва, и голос ее зазвенел от сдерживаемых чувств.

— Но ведь тебя можно и врасплох застать, не правда ли? Пойми, Эльва, ты обладаешь ценным даром, и варденам очень нужна твоя помощь — и сейчас больше, чем когда-ли­бо прежде. Я не знаю, как нам победить Гальбаторикса. Но если ты останешься с нами — если ты направишь свое уме­нье против него, — мы еще могли бы рассчитывать на удачу.

Казалось, в душе Эльвы происходит яростная борьба. Затем она кивнула, и Эрагон увидел, что из глаз у нее ру­чьем льются слезы. Ему стало жаль ее, но он все же испы­тывал определенное удовлетворение, поскольку его слова так сильно на нее подействовали.

— Вы простите меня? — шепотом спросила она.

Эрагон выпустил шерстяные нитки, с которыми она возилась, и довольно сухо ответил:

Даже если мы тебя и простим, это не поможет вер­нуть Вирдена. Постарайся в будущем вести себя более разумно, и тебе, возможно, удастся хоть как-то искупить свою вину.

Он кивнул старой Грете, все это время хранившей су­ровое молчание, и быстрыми шагами пошел прочь.

«Ты хорошо с ней поговорил, — услышал он голос Сап­фиры. —Теперь, мне кажется, она изменит свое поведение».

«Хотелось бы надеяться».

Эрагон чувствовал себя как-то странно, выбранив Эльву. Он хорошо помнил, как Бром и Гэрроу честили его на все корки за совершенные ошибки, а теперь вдруг оказа­лось, что и сам он учит кого-то уму-разуму, и это дает стран­ное… небывалое… ощущение… взрослости!

«Вот, значит, как поворачивается колесо судьбы», — ду­мал он, медленно идя через весь лагерь к своей палатке и наслаждаясь прохладным ветерком, налетавшим с озе­ра, совсем невидимого в темноте.

* * *

После захвата Драс-Леоны Насуада удивила всех, на­стояв на том, чтобы вардены на ночь в городе ни в коем случае не оставались. Она никак не объяснила свой при­каз, но Эрагон подозревал, что чересчур длительная за­держка во время осады Драс-Леоны заставила Насуаду потерять терпение, ибо всего на свете ей хотелось поско­рее продолжить поход на Урубаен. А кроме того, она явно опасалась того, что в Драс-Леоне слишком много агентов Гальбаторикса.

Как только вардены обеспечили на улицах города отно­сительный порядок, Насуада выделила довольно большой отряд под командованием Мартланда Рыжебородого, ко­торому было поручено поддерживать в Драс-Леоне власть варденов. Сама она с остальным войском тут же покинула этот город и направилась на север по болотистому бере­гу озера Леона. Между находившимся на марше войском и оставшимся в Драс-Леоне отрядом Мартланда постоянно сновали гонцы, так что Насуада и не думала совсем выпу­скать из рук управление только что захваченным городом.

Но прежде чем уйти вместе с варденами, Эрагон, Сап­фира, Арья и заклинатели Блёдхгарма вернулись в разру­шенный храм и извлекли оттуда тело Вирдена. Они также довольно долго искали перевязь Белотха Мудрого. Сапфи­ра за несколько минут расшвыряла груду камней, закры­вавшую вход в храм и в подземные помещения; примерно столько же времени понадобилось Блёдхгарму и эльфам, чтобы отыскать тело Вирдена. Но никакие их совместные поиски, никакие заклинания не смогли помочь им найти драгоценную перевязь.

Эльфы на своих щитах вынесли Вирдена за пределы го­рода и поднялись на холм, где и похоронили его возле не­большого ручья под пение горестных эльфийских плачей; эти погребальные песни были столь печальны, что Эрагон плакал, не скрываясь, и все птицы и звери вокруг притих­ли, слушая их.

Эльфийка с серебряными волосами по имени Йаела опустилась на колени возле свежей могилы Вирдена, до­стала из мешочка, висевшего у нее на поясе, желудь и по­садила его в точности там, где ныне покоилась грудь Вир­дена. Затем все двенадцать эльфов, включая Арью, стали петь этому желудю, который под их пение пустил корни, выбросил первый побег и становился все выше и выше, устремляясь к небу, и вскоре могучие ветви его стали по­хожи на руки, сомкнутые над могилой славного эльфа.

Когда эльфы закончили петь, над могилой высился по­крытый листвой молодой дубок высотой футов в двадцать, и на его ветвях висели желто-зеленые нити цветов.

Эрагон думал, что это, наверное, самые лучшие, самые прекрасные похороны, на каких ему когда-либо доводилось присутствовать. Прощание с телом Вирдена понравилось ему гораздо больше тех похорон, которые устраивали гно­мы, ибо они погребали своих мертвых в твердом холодном камне глубоко под землей. К тому же Эрагону была при­ятна мысль о том, что тело Вирдена дало пищу красивому живому дереву, дубу, который, возможно, проживет еще тысячу лет, а может, и больше. Если мне суждено умереть, решил он, пусть надо мною тоже посадят дерево — яблоню, чтобы мои друзья и сородичи могли вкусить плодов, в кото­рых есть частичка и моего тела.

В общем, ему очень нравилось то, что эльфы вклады­вают в похороны близких именно такой смысл. Хотя, конечно, сами похороны от этого не становились менее печальными.

После осмотра храма и похорон Вирдена Эрагон, с одо­брения Насуады, осуществил в Драс-Леоне и еще кое-какие преобразования. Он, например, объявил всех рабов сво­бодными людьми и сам лично посетил все поместья, где имелись рабы, и все аукционы работорговцев, выпустив на свободу множество мужчин, женщин и детей. Он очень надеялся, что теперь жизнь этих несчастных людей суще­ственно улучшится, и это давало ему огромное чувство удовлетворения.

Вернувшись в лагерь и подходя к своей палатке, Эрагон заметил, что у входа его поджидает Арья. Эрагон зашагал быстрее, но тут его кто-то окликнул:

— Губитель Шейдов!

Эрагон повернулся и увидел одного из юных пажей На­суады. Мальчик, рысью подбежав к ним и с трудом перево­дя дыхание и кланяясь Арье, выпалил:

— Губитель Шейдов! Госпожа Арья! Госпожа Насуада просит, чтобы вы завтра за час до восхода солнца пришли в ее шатер, дабы держать с нею совет. Что мне сказать ей, госпожа Арья?

— Ты можешь передать ей, что мы прибудем точно в то время, которое она назначила, — ответила Арья и слегка поклонилась пажу.

Паж покраснел, раскланялся и тут же умчался назад.

— Меня теперь что-то смущает в моем прозвище — ведь мы с тобой оба убили по шейду, — усмехнулся Эрагон.

Арья тоже улыбнулась, хотя и почти незаметно.

— Может, было бы лучше, если б я оставила Варога в живых? — спросила она.

— Нет, что ты… конечно нет!

— А что? Я могла бы держать его при себе в качестве раба, и он исполнял бы мои приказания.

— Ты шутишь?

Она только засмеялась тихонько.

— А может быть, мне называть тебя принцессой Арьей? — И он с огромным удовольствием повторил: — Принцесса Арья! — Казалось, произносить это было ему необычайно приятно.

— Нет, так меня называть вовсе не следует, — возразила Арья как-то очень серьезно. — Я — не принцесса.

— А почему? Ведь твоя мать — королева. Значит, ты — принцесса. Как же ты можешь ею не быть? Ее титул — дрёттнинг, а твой — дрёттнингу. То есть «королева» и…

— Дрёттнингу вовсе не означает «принцесса», — возра­зила Арья. — Вернее, это не совсем точный перевод. В ва­шем языке нет эквивалента этому понятию.

— Но если твоя мать умрет или просто перестанет пра­вить, ты же займешь ее место и станешь во главе своего народа, разве не так?

— Нет. Это отнюдь не так просто, Эрагон.

Но объяснять что-либо более подробно Арья, похоже, расположена не была. И Эрагон предложил ей:

— Не хочешь ли зайти ко мне в гости?

— Хочу, — вдруг согласилась она.

Эрагон откинул полог палатки, и Арья проскользнула внутрь. Быстро глянув на Сапфиру, которая громко сопе­ла во сне, лежа на своей «лужайке», Эрагон последовал за эльфийкой.

Первым делом он зажег фонарь, висевший на централь­ном столбе, шепнув ему: «Исталри». Слово «брисингр» он старался употреблять как можно реже, чтобы не трево­жить напрасно свой меч. Неяркий, но ровный свет фонаря сразу сделал это убогое жилище почти уютным.

Они присели, и Арья сказала:

— Смотри, что я нашла, когда разбирала вещи Вирдена. Думаю, мы могли бы насладиться этим вместе. — И она до­стала из бокового кармана своих узких штанов резную дере­вянную фляжку размером с ладонь и протянула ее Эрагону.

Он вытащил затычку и, понюхав содержимое фляжки, удивленно поднял брови, уловив знакомый, чуть сладкова­тый запах крепкого эльфийского напитка.

— Это же фелнирв! — воскликнул он (так назывался знаменитый напиток, который эльфы готовят из ягод бу­зины и, как утверждал Нари, из лунных лучей).

Арья рассмеялась, и голос ее зазвенел, как хорошо за­каленная сталь.

— Да, это фелнирв. Только Вирден и еще кое-что туда добавил.

— А что?

— Листья одного растения, которое растет на восточ­ной опушке Дю Вельденвардена вдоль берегов озера Рёна.

Эрагон нахмурился:

— А я знаю название этого растения?

— Возможно, но это не имеет никакого значения. Пей. Тебе понравится, обещаю.

И она снова рассмеялась. Этот смех с призвуком стали заставил Эрагона медлить. Он никогда еще не видел Арью такой легкой и беспечной. С внезапным удивлением он по­нял, что она, должно быть, уже сделала несколько глотков из этой фляжки.

Эрагон колебался. Его смущало, что за ними, возмож­но, наблюдает Глаэдр. Потом он поднес фляжку к губам и сделал добрый глоток. Напиток на вкус оказался немного иным, чем тот, к которому привык Эрагон, и обладал силь­ным мускусным запахом, похожим на запах куницы или горностая. Он поморщился и, подавляя тошноту, в глотке остался неприятный, жгучий след. Но Эрагон все же сде­лал еще глоток, поменьше, и вернул фляжку Арье. Та тоже отпила немного.

Минувший день был для них обоих наполнен кровью и ужасом. Эрагон многих убил и чуть не был убит сам, и те­перь ему очень нужно было расслабиться… немного за­быть… Но напряжение засело в нем как-то слишком глубо­ко, и ему никак не удавалось снять его с помощью обычных упражнений. Требовалось и еще кое-что, привнесенное извне. Впрочем, то насилие, в котором он принял такое ак­тивное участие, и было по большей части привнесено как раз извне.

Арья вновь протянула ему фляжку, и он решительно сделал большой глоток, а потом вдруг его разобрал смех.

Арья подняла бровь и посмотрела на него задумчиво, но довольно весело.

— Что это тебя так развеселило?

— Это… ну… то, что мы до сих пор живы, а они… — И он махнул рукой в сторону Драс-Леоны. — Жизнь меня весе­лит, жизнь рядом со смертью. — Внутри у него уже начина­ло разгораться приятное тепло, но почему-то ужасно чеса­лись кончики ушей.

— Да, это хорошо — остаться в живых, — сказала Арья.

Они продолжали передавать фляжку друг другу, пока она не опустела, после чего Эрагон снова заткнул ее проб­кой — что получилось у него не сразу, потому что пальцы вдруг стали какими-то слишком толстыми и неуклюжими, и пробка попросту выскальзывала из них, как палуба из-под ног во время бури.

Эрагон протянул пустую фляжку Арье, и она взяла ее, а он перехватил ее руку — правую руку — и, повернув ее к свету, стал рассматривать. Кожа на руке вновь выглядела совершенно гладкой, неповрежденной, и на ней не было никаких следов того ужасного ранения.

— Тебя Блёдхгарм исцелил? — спросил Эрагон.

Арья кивнула, и он отпустил ее руку.

— В основном он, — поправилась она. — Во всяком случае, рука снова отлично действует. — Она продемон­стрировала, как легко может сжимать и разжимать паль­цы. — Только вот здесь, у основания большого пальца, есть местечко, которым я по-прежнему ничего не чувствую.

Эрагон осторожно дотронулся до ее пальца.

— Здесь?

— Здесь. — И она слегка отвела руку.

— И Блёдхгарм ничего не сумел сделать?

Она покачала головой:

— Он пробовал с полдюжины разных заклинаний, но нервы в этом месте никак не хотят срастаться. — Она от­махнулась. — Да ладно, это, в сущности, не так уж и важно. Мечом я владею, как раньше; лук тоже легко могу натянуть. Собственно, только это и имеет значение.

Эрагон помолчал, потом сказал:

— Ты знаешь… я очень благодарен за то, что ты сделала, за то, что ты пыталась сделать. Мне только ужасно жаль, что после этого у тебя навсегда осталась такая отметина. Если бы я как-то мог это предотвратить…

— Не кори себя. Это пустяки. Невозможно прожить жизнь без единой ссадины. Да вряд ли и тебе самому этого хочется. Получая синяки и ссадины, мы набираемся опы­та, учимся соразмерять наши безумные желания и наши возможности.

— Анжела тоже говорила нечто подобное — только о врагах: мол, если у тебя нет врагов, то ты попросту трус или еще хуже.

Арья кивнула:

— Да, это, пожалуй, правда.

Они продолжали беседовать, смеяться, мечтать, а ночь все тянулась, однако веселящее действие фелнирва от­нюдь не ослабевало, а, наоборот, усиливалось. Какая-то хмельная дымка окутывала сознание Эрагона, и ему даже казалось, что клочья мрака в палатке завиваются вихрем, а перед глазами мелькают странные колдовские огни — та­кие огни он порой видел, засыпая. Кончики ушей у него отчего-то стали болезненно горячими, и теперь чесались не только уши, но и шея, словно по ней бегают мурашки. И звуки, особенно некоторые, тоже приобрели необычай­ную громкость — например, пение озерных насекомых и потрескиванье факелов за стенами палатки совершенно заглушили все прочие шумы.

«Может, меня отравили?» — лениво думал он.

— В чем дело? — спросила Арья, заметив, что он как-то погрустнел.

Эрагон сделал несколько глотков воды, чувствуя, что в горле почему-то невыносимо пересохло, и честно расска­зал Арье о своих ощущениях.

Она долго смеялась, откинувшись назад и прикрывая свои яркие глаза тяжелыми веками.

— Не волнуйся, так и должно быть. Эти ощущения к рассвету пройдут. А до тех пор просто расслабься и по­зволь себе наслаждаться внутренней свободой.

Но Эрагон еще некоторое время боролся с собой и даже подумывал, не применить ли ему заклятие, прочищающее мозги, но не был уверен, что ему это удастся. Потом он все же решил довериться Арье и последовал ее совету.

Мир тут же сомкнулся вокруг него, точно кокон, и ему вдруг пришло в голову, до чего же он все-таки зависит от своих органов чувств — ведь это, в сущности, они опреде­ляют, что рядом с ним реально, а что нет. Он, например, готов был поклясться, что те вспыхивающие огни вполне реальны, но разум твердил ему: нет, твое зрение ошиба­ется, это всего лишь видения, вызванные воздействием фелнирва.

Их беседа с Арьей становилась все более бессвязной и дурашливой, но Эрагон тем не менее был убежден, что каждое их слово невероятно важно. Впрочем, он вряд ли смог бы объяснить, почему так считает, как не смог бы при­помнить и того, что именно они обсуждали минуту назад.

Через некоторое время Эрагон услыхал негромкое гор­ловое пение тростниковой дудочки — на ней играли где-то в глубине лагеря. Сперва он подумал, что эти звуки ему чудятся, но потом увидел, что Арья тоже встрепенулась и смотрит в ту сторону, откуда слышится музыка.

Кто там играл и почему, Эрагон понятия не имел. Впро­чем, ему это было безразлично. Казалось, эта мелодия сама выпрыгнула из черноты ночи, точно ветерок, одинокая и всеми покинутая, и прилетела к ним.

Он слушал, закинув назад голову и прикрыв веками глаза, и фантастические образы возникали в его мозгу — эти образы навеял ему эльфийский напиток фелнирв, но форму они обрели благодаря тихому пению дудочки. А му­зыка все звучала, и мелодия, довольно жалобная прежде, становилась все более дикой, настойчивой, и звуки сменя­ли друг друга с такой быстротой и такой тревогой, что Эра­гон начал уже бояться, не грозит ли что этому музыканту. Играть так быстро и так умело — это, пожалуй, слишком большое мастерство даже для эльфа.

Но Арья была спокойна и даже засмеялась, когда му­зыка приобрела какой-то совсем уж лихорадочный накал, а потом вскочила и встала в танцевальную позу, подняв руки над головой. Потом топнула ногой, хлопнула в ладо­ши — раз, два и три, — и, к невероятному удивлению Эрагона, пустилась в пляс. Сперва ее движения были замедлен­ными, текучими, но вскоре темп увеличился, и она стала двигаться в том же лихорадочном ритме.

Но вскоре, достигнув своего верхнего предела, музыка стала понемногу стихать, хотя музыкант все еще повто­рял, развивая прежнюю, главную, тему мелодии. Но еще до того, как он совсем перестал играть, Эрагон почувство­вал, как дико чешется его правая рука — та, на которой был сверкающий знак гёдвей игнасия, — и даже поскреб ла­донь. И в тот же миг почувствовал некий щелчок в мозгу — это проснулся к жизни один из его магических стражей, предупреждая его об опасности.

Секундой позже над головой у них раздался рев дракона.

И страх ледяной стрелой пронзил сердце Эрагона.

Это не Сапфира ревела в небесах над лагерем.