Глава 43. Зал ясновидящей – Книга Эрагон 4 Наследие

.

Когда человек в сером пришел в третий раз, Насуада спала. Ее разбудил громкий стук двери; она вздрогнула и проснулась с бешено бьющимся сердцем.

И не сразу поняла, где находится. Но, вспомнив, нахму­рилась и заморгала глазами, поскольку протереть их не могла.

Еще сильней она нахмурилась, заметив, что на ее бе­лой рубашке осталось небольшое пятно, где она нечаянно пролила немного воды с вином.

«Почему он вернулся так скоро?»

Сердце у нее упало, когда человек в сером прошел мимо нее, неся большую бронзовую жаровню, полную углей. Жа­ровню он поставил в нескольких шагах от ее каменного ложа. На раскаленных углях лежали три длинных железных прута.

Значит, тот момент, которого она так страшилась, настал.

Насуада попыталась перехватить взгляд человека в се­ром, но он всячески избегал смотреть на нее. Достав из кар­мана кремень и кресало, он поджег растопку, сложенную в центре жаровни. Искры разбежались во все стороны, а сама растопка вспыхнула и стала похожа на шар, скручен­ный из докрасна раскаленной проволоки. Человек в сером наклонился, облизнул губы, вытянул их дудкой и подул на неуверенное пламя нежно, как мать дует в лоб своему ре­бенку, отгоняя дурные сны. Искры вспыхнули с новой си­лой, превращаясь в языки пламени.

Несколько минут тюремщик возился с углями, сгребая их в кучку; дым от жаровни поднимался к куполообразно­му потолку, в котором, по всей видимости, имелось некое отверстие. Насуада следила за его действиями с каким-то мертвящим восторгом; понимая, что ее ждет, она все же не в силах была оторвать взгляд от жаровни. Ни он, ни она не произнесли ни слова; такое ощущение, будто оба стыди­лись того, что должно было произойти здесь, и не желали признавать, что стыдятся этого.

Человек в сером снова раздул угли, потом повернулся, словно намереваясь подойти к ней.

«Не сдавайся», — сказала она себе и вся напряглась.

Сжав кулаки, она затаила дыхание, а он подходил к ней все ближе… ближе…

Легкий, как перышко, ветерок коснулся ее лица, когда он быстро прошел мимо нее, и она услышала, как шаги его затихают вдали, как он поднимается по лесенке, запирает дверь и уходит.

Только после его ухода Насуада смогла немного рас­слабиться и выдохнуть. Угли в жаровне сверкали, как рос­сыпь драгоценных камней, невольно приковывая к себе ее внимание. И от железных прутьев, торчавших из жаровни, тоже стало исходить неяркое ржаво-красное свечение.

Насуада облизнула пересохшие губы и подумала: хоро­шо бы сейчас выпить глоток воды.

Один уголек вдруг подпрыгнул и с треском разлетелся в воздухе, но в комнате по-прежнему царила тишина.

И Насуада, лежа на своей плите, изо всех сил старалась не думать. Она не имела возможности ни сражаться, ни спасаться бегством, а если она будет думать, это лишь ос­лабило бы ее решимость. Что бы ни случилось с нею, это все равно теперь случится, и никакой страх, никакое бес­покойство ничего не изменят.

За спиной у нее послышались еще чьи-то шаги: на этот раз сразу нескольких людей, причем некоторые явно шли не в ногу. Их шаги по каменному полу отдавались много­кратным эхом, и Насуада никак не могла понять, сколь­ко же человек направляются к ней. Они остановились у дверей; она слышала их негромкие голоса; затем двое с каким-то клацаньем — она явственно слышала, что но полу ступают две пары сапог с прочной кожаной подмет­кой и шпорами, — проследовали в комнату, и за ними с не­громким глухим стуком закрылась дверь.

Затем на лесенке прозвучали еще шаги, размеренные и решительные, и Насуада увидела, как кто-то ставит рез­ное деревянное кресло почти в пределах ее поля зрения.

В кресло уселся какой-то человек.

Он был крупный и широкоплечий, но не толстый, хотя, пожалуй, несколько тяжеловесный. С его плеч красивыми складками ниспадал длинный черный плащ, выглядевший странно тяжелым, словно был подбит кольчужной сеткой. Свет от пылающих углей и беспламенного светильника окутывал фигуру сидящего золотым ореолом, однако лицо его пребывало в глубокой тени, и рассмотреть его было со­вершенно невозможно. Однако тень не скрывала очерта­ний остроконечной короны, украшавшей его голову.

Сердце у Насуады на мгновение замерло, потом снова бешено забилось.

Второй человек — он был в светло-коричневом колете, вышитом по краю золотой нитью, и в узких штанах — подо­шел к жаровне и остановился спиной к Насуаде, помеши­вая угли одним из железных прутов.

Человек, сидевший в кресле, медленно, палец за паль­цем, стянул с себя перчатки, и оказалось, что кожа у него на руках старая, цвета потемневшей от времени бронзы.

А потом он заговорил, и голос у него оказался низким, сочным, повелительным. Обладай какой-нибудь бард столь богатым голосом, он сумел бы прославить свое имя по всей Алагейзии. От звуков этого голоса у Насуады по всему телу поползли мурашки; он звучал почти ласково и точно омы­вал ее тело теплой волной, отвлекал ее от горестных мыс­лей, связывал ее. Слушая Гальбаторикса, она понимала: это столь же опасно, как слушать Эльву.

— Добро пожаловать в Урубаен, Насуада, дочь Аджихада, — сказал он. — Добро пожаловать в мой дом, под эти древние скалы, из которых он и построен. Давненько не было у нас здесь столь знатных гостей, занимающих до­стойное положение среди своих соотечественников. У меня, правда, немало всяких обязанностей, которые требуют приложения почти всех моих сил, но смею тебя заверить, что с этого момента я ни в коем случае не ста­ну пренебрегать своими обязанностями гостеприимного хозяина. — И в этих последних словах Насуаде отчетливо послышалась нотка угрозы — точно коготь, высунувшийся из лапы хищника и тут же снова спрятавшийся.

Она никогда прежде не видела Гальбаторикса, лишь слышала описания его внешности и изучала рисунки, но воздействие на нее речей этого человека оказалось столь мощным и столь… отравляющим, что у нее не было сомне­ний: перед ней действительно правитель Империи.

В его манере произносить слова и ставить ударения чув­ствовалось влияние какого-то другого языка, словно тот, на котором он сейчас говорил, вовсе не был для него родным. Разница была не слишком заметной, но Насуада не могла не обратить на нее внимание и решила, что это, возможно, происходит из-за того, что язык сильно изменился с тех пор, как Гальбаторикс появился на свет. Скорее всего, это было действительно так, поскольку его манера говорить напомнила ей… Нет, нет! Ни о чем она ей не напомнила!

Гальбаторикс наклонился вперед, и она почувствова­ла, как его взгляд проникает ей, казалось, в самое нутро.

— А ты моложе, чем я ожидал. Мне, конечно, было из­вестно, что ты совсем недавно стала взрослой, но на вид ты еще совсем ребенок. Впрочем, мне многие кажутся детьми, безрассудно храбрыми детьми, которые весело прыгают, прихорашиваются, гордятся собой и понятия не имеют, что для них лучше; детьми, которые нуждаются в води­тельстве тех, кто старше и мудрее.

— Таких, как ты? — насмешливо и дерзко спросила На­суада. И услышала, как он добродушно рассмеялся.

— А ты бы предпочла, чтобы нами правили эльфы? Я — единственный представитель нашей расы, который спосо­бен держать их в узде. По их представлениям даже наши старейшие седобородые мудрецы ничем не отличаются от неопытных юнцов и совершенно не пригодны для того, чтобы нести ответственность за все человеческое обще­ство в целом.

— По их представлениям и ты тоже был бы для этого не­пригоден. — Насуада и сама не знала, откуда у нее столько смелости и дерзости, но чувствовала себя сильной и испол­ненной презрения. Накажет ли он ее за эту дерзость, или не накажет, она твердо решила говорить то, что думает.

— Ах, я богат не только прожитыми годами, но и памя­тью о сотнях иных жизней, о любви и ненависти, о победах и поражениях, о полученных в битвах уроках, о бесчислен­ных ошибках — все это сохранилось в моей душе, и память постоянно нашептывает мне на ухо мудрые советы. В моей памяти хранятся тысячелетия, девочка. В истории Алагей­зии не было другого такого, как я, даже среди эльфов.

— Как же это возможно? — прошептала она.

Гальбаторикс слегка шевельнулся в своем кресле.

— Не лукавь со мной, Насуада, и не вздумай притво­ряться. Я знаю, что Глаэдр отдал свое сердце сердец Эрагону и Сапфире и в настоящую минуту он сейчас там, среди варденов. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Она с трудом подавила дрожь ужаса. То, что Гальбато­рикс сам заговорил с нею о столь сокровенной тайне, что он, хоть и не в прямую, спокойно упомянул об источнике собственного могущества, уничтожило всякую надежду, еще теплившуюся в ее душе. Нет, он, разумеется, ни за что ее не отпустит!

И она краем глаза увидела, как он рукой с зажатой в ней латной перчаткой широким жестом обвел комнату и сказал:

— Прежде чем мы продолжим нашу беседу, я бы хотел кое-что рассказать тебе об истории этого места. Когда эльфы впервые появились здесь, они обнаружили некую щель или трещину, уходившую глубоко под те скалы, что высятся над равнинами, создавая некий естественный эскарп. Эти естественные укрепления весьма пригодились им для защиты от драконов, с которыми они тогда враж­довали, а вот щель заинтересовала их по иной причине. Со временем они ее весьма оценили, случайно обнаружив, что пары, поднимавшиеся из нее, дают возможность тем, кто уснет где-нибудь неподалеку, хотя бы мельком, хотя бы не слишком ясно увидеть собственное будущее. И эль­фы более двух с половиной тысяч лет назад построили прямо над той трещиной некое помещение, где в течение нескольких столетий — и даже после того, как эльфы по­кинули Илирию, — жила некая женщина-оракул. Обычно эта ясновидящая сидела точно на том же месте, где сейчас лежишь ты, и целые дни проводила в мире грез и видений о том, что было и что могло бы быть.

Со временем испарения, правда, несколько утратили свою силу, и ясновидящая вместе со своими помощниками покинула это место. Кто она была такая и куда потом на­правилась, никто не может сказать наверняка. Она не име­ла иного имени, кроме данного ей титула Ясновидящей, и некоторые легенды привели меня к тому, что она, по всей вероятности, не была ни эльфом, ни гномом. Скорее всего, это была представительница какой-то совсем иной расы, нам неизвестной. И пока она жила здесь, этот зал стали называть, как ты и сама, наверное, догадываешься, залом Ясновидящей. Так он называется и теперь — только теперь ясновидящей станешь ты, Насуада, дочь Аджихада.

Здесь говорят правду… и слушают правду, — продол­жал Гальбаторикс. — Я не потерплю в этих стенах никакой лжи, никакого, даже самого безобидного притворства. Каждый, кого по моему приказанию укладывают на эту каменную плиту, становится предсказателем, очередным предсказателем в долгой череде здешних оракулов; и хотя многим казалось, что им слишком трудно играть эту роль, никто из них все же от нее не отказался. Не сомневаюсь, что и с тобой будет то же самое.

Ножки кресла скрипнули по каменному полу, и Насуада почувствовала у своего уха теплое дыхание Гальбаторикса.

— Я знаю, для тебя это будет весьма болезненное ис­пытание, Насуада. — Теперь он говорил вкрадчивым шепо­том. — Возможно, тебе придется перенести невероятные муки. Придется переделать себя, заставить свою гордость смириться. Но ты подчинишься мне. Я лучше многих по­нимаю, что нет на свете ничего труднее, чем изменить себе, переделать собственное «я», ведь я проделывал это далеко не единожды. Но не бойся: я буду рядом, я буду дер­жать тебя за руку, я помогу тебе преодолеть все эти, столь мучительные, изменения. Тебе не придется совершать это странствие в одиночку. И ты можешь утешать себя твердой уверенностью в том, что я никогда тебе не солгу. Никто из нас не солжет друг другу — во всяком случае, в стенах этой комнаты такое совершенно невозможно. Ты, разумеется, имеешь полное право во мне сомневаться, но со временем сама придешь к пониманию того, что мне можно верить. Я считаю это место священным и скорее дам отсечь себе руку, чем захочу осквернить ту благородную идею, которая здесь воплощена. Ты можешь спрашивать все, что хочешь, п я обещаю тебе, Насуада, дочь Аджихада: ты на все полу­чишь правдивый ответ. Как правитель этих земель, я кля­нусь тебе в этом.

Насуада стиснула зубы, пытаясь решить, что же ска­зать в ответ. Наконец сквозь стиснутые зубы она гневно прошипела:

— Я никогда не скажу тебе того, что ты хочешь знать!

Мощный, но какой-то замедленный хохот был ей ответом.

— Ты не поняла. Я не для того велел доставить тебя сюда, чтобы извлечь из тебя какие-то сведения. Да ты и не смогла бы сказать мне ничего такого, что уже не было бы мне известно. Я знаю все: численность и расположение ваших войск; количество имеющихся у вас съестных при­пасов; размещение ваших продовольственных обозов; то, как именно вы планируете осадить эту цитадель; обязан­ности Эрагона и Сапфиры, их привычки и возможности. Мне известно даже о копье Даутхдаэрт, которое вы по­лучили в свое распоряжение в Белатоне; даже о возмож­ностях той девочки-ведьмы по имени Эльва, которую ты с недавних пор держишь при себе. Мало того — мне из­вестны и куда менее значительные подробности. Может, тебе назвать цифры или конкретные факты? Нет? Ну что ж. Уверяю тебя, мои шпионы куда более многочисленны и занимают куда более важное положение в ваших рядах, чем ты можешь себе представить. Кроме того, у меня есть и иные способы, которыми я пользуюсь в случае необхо­димости. Так что, Насуада, у тебя нет и не может быть от меня никаких тайн. Ни одной. А потому с твоей стороны совершенно бессмысленно обещать мне, что ты и впредь будешь держать язык за зубами.

Каждое слово Гальбаторикса было для нее точно удар молота, и все же она изо всех сил старалась не позволить ему полностью обескуражить ее.

— Но тогда зачем?..

— Зачем я велел притащить тебя сюда? Потому, моя дорогая, что ты обладаешь даром повелевать людьми, и порой этот дар куда опасней любого заклятия. Эрагон не представляет для меня никакой угрозы, как, впрочем, и эльфы. А вот ты… ты опасна — но в том смысле, в каком безвредны они. Без тебя вардены будут подобны разъярен­ному, но слепому быку; они могут сколько угодно рычать, фыркать, яриться, могут даже ринуться в атаку, не заду­мываясь о том, с чем им предстоит столкнуться. И тогда мне ничего не будет стоить поймать их в мои сети и унич­тожить — благодаря их же собственной безумной беспеч­ности. Однако подобная цель передо мной пока не стоит. Я велел похитить тебя вовсе не для того, чтобы уничто­жить варденов. Ты оказалась здесь, ибо достойна моего вни­мания. Ты свирепа, упорна, честолюбива и умна — это те самые качества, которые я более всего ценю в своих слу­гах. Я бы хотел иметь тебя при себе, Насуада. Ты могла бы стать моим главным советником, генералом моей армии, и помочь мне воплотить в жизнь финальную стадию того великого плана, над которым я трудился почти целый век. В Алагейзии скоро установится новый порядок, и мне бы хотелось, чтобы ты стала частью этого порядка. С тех пор как умер последний из Тринадцати, я искал тех, кто был бы достоин занять их место. До недавнего времени все мои усилия оказывались тщетными. Дурза, правда, оказался весьма мне полезен, но, будучи шейдом, он обладал опреде­ленными недостатками — прежде всего, недостаточно вни­мательным отношением к собственной безопасности. Из всех, кого я подверг испытаниям и обследованиям, Муртаг оказался первым, кого я счел годным, и первым, кто эти испытания сумел выдержать. Ты будешь второй, я уверен. А Эрагон — третьим.

Ужас заполз в душу Насуады, когда она слушала эти речи. То, что предлагал Гальбаторикс, было куда хуже, чем она могла даже предположить.

Человек в светло-коричневом колете, стоявший воз­ле жаровни, вдруг с такой силой ткнул железным пру­том в угли, что конец прута загремел о бронзовое днище. Насуада невольно вздрогнула, а Гальбаторикс продолжал как ни в чем не бывало:

— Если ты останешься в живых, то сможешь завершить куда больше дел, чем смогла бы, оставаясь на стороне вар­денов. Подумай об этом! Находясь у меня на службе, ты помогла бы установить во всей Алагейзии мир и порядок, ты стала бы моим главным архитектором по завершению столь благотворных перемен.

— Пусть меня лучше ужалит тысяча гадюк! Я никогда не соглашусь служить тебе! — И Насуада попыталась плю­нуть в его сторону.

Негромкий смех Гальбаторикса снова гулким эхом раз­несся по комнате: это был смех человека, который не боит­ся ничего, даже смерти.

— Посмотрим.

И она вздрогнула, почувствовав, как его палец коснулся внутренней части ее предплечья, затем медленно описал крут возле ее локтя, скользну в вниз к первому из шрамов, и остано­вился там. Она чувствовала его тепло. Палец три раза посту­чал по этому шраму и перешел к следующему, а затем принялся водить по ее шрамам, как по ребрам стиральной доски.

— Ты победила своего противника во время Испытания Длинных Ножей, — сказал Гальбаторикс, — и нанесла себе куда больше болезненных ран, чем кто-либо прежде. Это оз­начает, что ты, во-первых, обладаешь очень сильной волей, а во-вторых, способна приостановить полет собственного воображения — ибо именно воображение, если оно чрез­мерно активно, и превращает порой стойких людей в тру­сов. Именно воображение, а вовсе не страх, как считает большинство. Однако ни одна из твоих замечательных черт характера тебе сейчас не поможет. Как раз наоборот: они тебе, скорее, помешают. У всего есть свой предел, физиче­ский или духовный. Вопрос лишь в том, сколько времени нужно, чтобы достигнуть этого предела. И ты его достиг­нешь, это я тебе обещаю. В твоей власти лишь немного от­тянуть этот миг, но не отвратить его. И никакая магическая защита здесь тебе не поможет. Так зачем же зря страдать? Никто не ставит под вопрос твое мужество, ты уже и так продемонстрировала его всему миру. Сдайся, мирно сложи оружие. Ничего постыдного в этом нет, ибо ты всего лишь примешь неизбежное. Продолжать — значит подвергнуть себя бесконечным мучениям, которые ни к чему не приве­дут. Чувство долга? Пусть оно пока отдохнет. Принеси мне клятву верности на древнем языке и вскоре обретешь все — дюжину слуг, сколько угодно нарядов из шелка и Дамаска, роскошные покои и место за столом рядом со мною.

Гальбаторикс помолчал, ожидая ответа, но Насуада мол­чала, глядя в потолок, на пересекающиеся цветные линии.

А его палец продолжил свой путь по ее руке, продви­гаясь от шрамов к ямке на запястье; там он остановился, с силой прижав вену.

— Молчишь? Прекрасно. Как тебе будет угодно. — Гальбато­рикс убрал палец и велел: — Муртаг, подойди сюда, покажись. Ты ведешь себя невежливо по отношению к нашей гостье.

«Ах, неужели и он тоже!» — подумала Насуада, и ее вдруг охватила глубокая печаль.

Человек в светло-коричневом колете медленно повер­нулся, и, хотя лицо его было сверху закрыто серебряной маской, она сразу поняла, что это действительно Муртаг. Глаза его прятались в тени, а губы и зубы были плотно сжа­ты, придавая лицу мрачное выражение.

— Муртаг был в больших сомнениях, когда впервые по­ступил ко мне на службу, но с тех пор доказал, что ученик он весьма прилежный и способный. У него те же таланты, что и у его отца. Разве не так?

— Да, господин мой, — сказал Муртаг. Голос его звучал хрипло.

— Он удивил меня, когда убил старого короля Хротгара на Пылающих Равнинах. Я и не ожидал, что он проявит такое рвение в сражении со своими бывшими друзьями. С другой стороны, душа нашего Муртага полна ярости и жажды крови. Он готов голыми руками порвать горло даже куллу, если я ему это позволю. И я ему это позволил, ибо ничто не доставляет ему большего удовольствия, чем удовольствие убивать. Правда, Муртаг?

Мускулы на шее Муртага напряглись.

— Ничто, господин мой, — тихо подтвердил он.

Гальбаторикс снова засмеялся.

— Муртаг Убийца Королей… Между прочим, хорошее прозвище для будущих легенд, но не то, которое тебе сто­ило бы заслужить у меня на службе. — Гальбаторикс по­молчал и обратился к Насуаде: — До сих пор я довольно не­брежно относился к обучению Муртага тонкому искусству убеждения. Именно поэтому я и привел его сюда сегодня. Он получил кое-какой опыт в качестве объекта данного искусства, но никак не практика, хотя ему и самому давно пора овладеть этим искусством. А разве может он лучше постигнуть это умение, чем находясь в твоем обществе? В конце концов, именно он, Муртаг, убедил меня, что ты достойна того, чтобы пополнить ряды моих учеников.

Предательство! Именно ощущение предательства охватило душу Насуады. Несмотря ни на что, она была о Муртаге лучшего мнения. Она попыталась заглянуть ему в лицо, ища объяснений, но он замер, как сторож на часах, и на нее не смотрел, а по выражению его лица она ничего прочесть не сумела.

Затем Гальбаторикс махнул рукой в сторону жаровни и самым обыденным тоном велел Муртагу:

— Возьми прут.

Насуада заметила, как руки Муртага непроизвольно сжались в кулаки. Но помимо этого у него не дрогнул ни один мускул.

Этот приказ Гальбаторикса прозвучал для нее точно звон огромного колокола. Ей показалось, что некий великан-кукловод, дергая реальность за ниточки, заставляет ее вздрагивать и изменяться, а сама она, Насуада, словно куда-то падает, и воздух над нею дрожит, как покрытая ря­бью поверхность воды. Несмотря на всю силу этого при­каза, сейчас она, пожалуй, не смогла бы вспомнить, как пишутся эти слова и к какому языку они относятся; они просто прошли сквозь ее разум, оставив лишь представле­ние о том, что за ними последует.

Муртаг передернулся и резким движением выхватил из жаровни раскаленный железный прут. Искры так и посы­пались. Несколько сверкающих угольков рассыпались по каменному полу, как рассыпаются по земле семена сосен из раскрывшихся шишек.

Конец прута ярко светился, но вскоре бледно-желтое свечение сменилось более тусклым, ржаво-оранжевым. Раскаленный металл отражался в серебряной полумаске Муртага, искажая его лицо и придавая ему какое-то нече­ловеческое выражение. Насуада видела в полированной поверхности маски и собственное искаженное отражение. Ее тело напоминало отвратительную тушку краба с тонки­ми вытянутыми конечностями, которые тонкими черны­ми линиями тянулись куда-то за скулы Муртага.

Хоть это и было бесполезно, она все же изо всех сил напряглась и попыталась, несмотря на тугие путы, отстра­ниться от приближавшегося к ней раскаленного прута.

— Я что-то не понимаю, — сказала она Гальбаториксу с притворным спокойствием. — Разве ты не намерен по­давить мою волю с помощью собственного разума и духов­ной мощи? — Не то чтобы она этого хотела, но в данный момент ей казалось, что лучше попытаться отразить атаки его разума, чем терпеть пытку каленым железом.

— Чуть позже — если это вообще понадобится, — ска­зал Гальбаторикс. — А сейчас хотелось бы проверить, дей­ствительно ли ты так мужественна и храбра, Насуада, дочь Аджихада. Я предпочел бы властвовать над твоей душой, не применяя воздействия собственной воли и разума, не заставляя тебя принести мне клятву верности. Нет, я хочу, чтобы ты приняла это решение сама, по своей доброй воле, полностью владея своими способностями.

— Но зачем? — хрипло выкрикнула она.

— Потому что мне так нравится. Ну что ж, спрашиваю в последний раз: ты подчинишься?

— Никогда!

— Значит, так тому и быть. Муртаг?

Раскаленный прут опустился еще ниже; его кончик сверкал, точно огромный искрящийся рубин.

Ей нечего было закусить зубами, чтобы сдержать прон­зительные вопли. Она кричала так громко и так долго, что восьмиугольная комната стала вращаться вокруг нее в такт безумным крикам, а потом голос отказал ей, и всепоглоща­ющая тьма окутала ее своим плащом.