Глава 48. Хищные личинки – Книга Эрагон 4 Наследие

.

Ее поймали на пересечении двух совершенно одинако­вых коридоров — с одинаковыми колоннами, одинако­выми канделябрами и алыми знаменами на стенах. На знаменах были изображены пересекающиеся языки золо­того пламени — эмблема Гальбаторикса.

Насуада, в общем-то, и не надеялась, что ей действи­тельно удастся от них сбежать, и все же испытывала глубо­кое разочарование, когда ее побег не удался. Уж во всяком случае, она рассчитывала убежать гораздо дальше, прежде чем ее схватят.

И пока солдаты тащили ее обратно в зал Ясновидящей, ставшей ее тюрьмой, она упорно им сопротивлялась. Сол­дата были в доспехах и латных перчатках, однако она все же ухитрилась здорово исцарапать им физиономии, а кое-кому и искусать руки.

Войдя в зал, солдаты в ужасе закричали, ибо увидели, что Насуада сотворила со своим тюремщиком. Очень ста­раясь не ступать в огромную лужу крови, они подтащили ее к серой каменной плите, привязали и поспешно ушли, оставив наедине с трупом.

Она кричала, глядя в потолок, рвалась в своих путах и сама на себя злилась, ибо из ее побега все-таки ничего не вышло. Потом она глянула на тело тюремщика и тут же отве­ла глаза. После смерти лицо его приобрело какое-то обвиняю­щее выражение, и смотреть на него было просто невыносимо.

После того как Насуаде удалось украсть ту ложку, она потратила немало времени, затачивая конец черенка о ка­менную плиту. Ложка была из мягкого металла, и придать черенку соответствующую форму оказалось нетрудно.

Она полагала, что теперь к ней заявятся Гальбаторикс и Муртаг, но вместо них пришел все тот же человек в се­ром и принес ей нечто вроде позднего обеда. Он начал рас­стегивать ее кандалы, готовясь сопроводить ее в уборную, но в ту же минуту, как ее левая рука оказалась на свободе, она ударила его под подбородок заостренным концом сво­его оружия и до упора погрузила черенок ложки в мягкую плоть. Тюремщик завизжал — жутко, пронзительно, как поросенок, когда его режут, — три раза крутанулся вокруг собственной оси, взмахнул руками и упал на пол, дергаясь, суча ногами и отбивая пятками барабанную дробь.

Все это продолжалось как-то невероятно долго и здо­рово выбило Насуаду из колеи. Ей этот человек в сером вовсе не казался таким уж плохим или злым — она вообще представления не имела, какой он на самом деле, — и было в нем еще некое простодушие, заставлявшее ее думать, что она, по сути дела, воспользовалась им по праву более сильной. И все же она сделала то, что сделать было необ­ходимо, и хотя теперь ей даже думать об этом не хотелось, она по-прежнему была убеждена, что действовала вполне оправданно.

Пока тюремщик дергался в предсмертных конвульсиях, Насуада расстегнула свои путы и спрыгнула с плиты. За­тем, взяв себя в руки, выдернула острый черенок ложки из шеи убитого — точно затычку из бутылки вытащила: кровь хлынула фонтаном, забрызгав ей ноги и заставив отскочить назад. Насуада шепотом выругалась и двинулась к двери.

С двумя стражниками, стоявшими снаружи, она рас­правилась довольно легко. Того, что стоял справа, ей уда­лось застигнуть врасплох и прикончить тем же способом, что и человека в сером. Затем она выхватила у него из-за пояса кинжал и бросилась на второго стражника, пока тот возился с копьем, тщетно пытаясь ее проткнуть. Однако Насуада находилась от него так близко, что орудовать ко­пьем было куда труднее, чем кинжалом, и она заставила его замолчать, прежде чем он успел убежать или поднять тревогу.

После этого ей удалось пробежать довольно далеко. Но то ли благодаря магии Гальбаторикса, то ли из-за простого невезения в одном из коридоров она налетела на пятерых солдат, которые довольно быстро, хотя и не без ущерба для себя, скрутили ее.

Должно быть, через полчаса она услышала топот мно­жества подкованных железом сапог у дверей своей ком­наты, и туда ворвался Гальбаторикс в сопровождении стражи.

Как и всегда, он остановился почти за пределами ее ви­дения — высокая темная фигура с угловатым лицом. Насуа­да видела лишь часть его силуэта, но все же заметила, как он поворачивается, осматривая то, что творится в зале Яс­новидящей. Затем он ледяным тоном спросил:

— Как это могло случиться?

Один из воинов в украшенном плюмажем шлеме упал перед ним на колени, протягивая заостренный черенок ложки.

— Сир, мы нашли это в теле одного из стражников.

Гальбаторикс взял черенок, задумчиво повертел его в руках и промолвил:

— Ясно. — Затем он повернулся к Насуаде и, стоя так, чтобы ей было видно, легко согнул черенок и сломал его пополам. — Ты же понимала, что сбежать тебе не удастся, и все же из упрямства предприняла такую попытку, — ска­зал он ей. — Я не позволю тебе убивать моих людей только для того, чтобы досадить мне. Ты не имеешь права отни­мать у них жизнь. Ты вообще ни на что не имеешь права, пока я тебе этого не позволю! — Он швырнул на пол обломки ложки, развернулся и, широко шагая, удалился из зала Яс­новидящей, хлопая своим тяжелым плащом.

Двое солдат унесли тело тюремщика, убрали кровавую лужу на полу и, осыпая Насуаду проклятиями, ушли.

Оставшись одна, она наконец-то вздохнула с облегче­нием и позволила себе немного расслабиться.

Ей очень хотелось есть. Особенно сильно она это по­чувствовала теперь, когда несколько улеглось возбужде­ние, владевшее ею. Насуада, правда, подозревала, что по­есть ей дадут, скорее всего, нескоро. Если вообще дадут. Гальбаторикс вполне может наказать ее пыткой голодом.

Впрочем, мечты о хлебе, жареном мясе и вине в высо­ких бокалах оказались недолговечны, ибо за дверью зала вновь послышался грохот сапог. Сильно этим удивленная, Насуада попыталась внутренне собраться и подготовить­ся к любым неприятностям — в том, что ее ждут исключи­тельно неприятные вещи, она не сомневалась.

Затем двери с грохотом распахнулись, и вошли двое — Муртаг и Гальбаторикс. Муртаг остановился там же, где и всегда, но без жаровни ему явно нечем было заняться, и он, скрестив руки на груди, прислонился к стене и уста­вился в пол. Та часть его лица, которая была видна Насуаде, не внушила ей никаких особых надежд: его черты по­казались ей еще более резкими, чем обычно, а в изгибе губ было что-то поистине сатанинское, у нее даже мурашки по всему телу поползли.

Гальбаторикс не сел, как обычно, в кресло, а остался стоять, находясь где-то чуть в стороне от ее виска, и она скорее чувствовала его присутствие, но самого его почти не видела.

Затем он простер над нею руки с длинными, тонкими, похожими на когти пальцами, и она увидела, что в руках у него какой-то маленький ларчик, украшенный инкру­стацией из резного рога, очень похожей на иероглифы древнего языка. Из ларчика доносился какой-то в высшей степени неприятный, хотя и довольно слабый скрежет; ка­залось, там скребется мышь.

Одним движением большого пальца Гальбаторикс от­крыл крышку и вытащил из ларчика нечто, похожее на крупную личинку цвета слоновой кости. Тварь была почти три дюйма в длину, и на одном ее конце виднелась крошеч­ная пасть, с помощью которой личинка и издавала тот про­тивный скрежет, словно выражая крайнее неудовольствие миром, в который попала. Личинка была пухлая и склад­чатая, как гусеница; если у нее и имелись какие-то ножки, то глазу они были почти незаметны; и она отвратительно извивалась, тщетно пытаясь освободиться из цепких паль­цев Гальбаторикса. А он сказал, обращаясь к Насуаде:

— Это весьма занятная и весьма хищная личинка. Мало что на свете действительно соответствует своему внешнему облику, но в данном случае это особенно оче­видно. Эти твари очень редки, и найти их можно только в одном месте, а поймать гораздо труднее, чем может пока­заться с первого взгляда. Можешь считать, Насуада, дочь Аджихада, что это знак моего особого к тебе расположе­ния, ибо сейчас я намерен воспользоваться одной из этих личинок, применив ее к тебе. — И он гораздо тише, почти интимным тоном прибавил: — Признаюсь, не хотелось бы мне сейчас оказаться на твоем месте!

Скрежет, издаваемый мерзкой тварью, стал громче, когда Гальбаторикс посадил ее на правую обнаженную руку Насуады чуть пониже локтя. Она вздрогнула, ибо ли­чинка оказалась гораздо тяжелее, чем с виду, и цеплялась за кожу сотней каких-то острых маленьких крючков.

Личинка еще немного поскрежетала, а потом, собрав­шись в плотный комок, прыгнула вверх по руке Насуады, разом преодолев несколько дюймов.

Насуада дернулась, пытаясь сбросить личинку, но та держалась крепко, глубоко вонзая в кожу свои ножки-крючочки.

А потом снова прыгнула.

И еще раз, и вскоре уже оказалась у Насуады на плече; крючки на брюшке цеплялись за гладкую кожу, точно ко­лючки репья. Краем глаза Насуада заметила, что личинка подняла свою безглазую головку, словно принюхиваясь, и нацелилась прыгнуть прямо ей на лицо. Крошечная пасть приоткрылась, и Насуада увидела там острые режу­щие жвала.

«Скри-скри? — как бы спросила личинка. — Скри-скра?»

— Не туда, — сказал ей Гальбаторикс и еще что-то при­бавил на древнем языке.

Услышав знакомые звуки, личинка повернула в сторо­ну от лица Насуады — к огромному облегчению девушки — и снова стала спускаться по ее руке.

Мало что могло действительно вызвать у Насуады страх. Прикосновение раскаленного железа. Мысль о том, что Гальбаторикс будет править в Урубаене вечно. Смерть… Ну, смерть, конечно, тоже ее пугала, хотя и не так сильно; скорее уж, она боялась, что завершит свое существование раньше, чем закончит все те дела, которые надеялась до­вести до конца.

Однако по какой-то неведомой причине уже один толь­ко вид этой личинки, не говоря уж о ее прикосновениях к телу, пугал и нервировал Насуаду куда больше, чем что-либо другое. Каждый мускул ее тела прямо-таки жгло от напряжения; ей невыносимо хотелось вскочить и убежать, спрятаться, спастись от этого жуткого существа. Было не­что глубоко неправильное и непонятное в самом поведении ли­чинки: она и двигалась как-то не так; и ее отвратительная маленькая, но хищная пасть странным образом напомина­ла ротик ребенка; и звуки, которые она издавала, вызыва­ли в душе какие-то первобытные страхи.

Личинка остановилась на сгибе локтя и что-то проскрежетала.

Затем ее толстое безногое тело собралось, содрогну­лось, и она, подпрыгнув дюймов на пять вверх, как бы ныр­нула вперед головой и приземлилась на внутренней сторо­не руки Насуады ближе к плечу.

И там хищная тварь вдруг разделилась на дюжину ма­леньких ярко-зеленых сороконожек, которые моменталь­но расползлись по руке Насуады и впились в ее плоть свои­ми жвалами, прогрызая себе путь под кожу.

Боль была невыносимой. Насуада забилась, пронзитель­но закричала, глядя в потолок, но вырваться и прекратить эту пытку не могла. Этот кошмар, как ей показалось, про­должался бесконечно долго. Раскаленное железо, возможно, причиняло ей более острую боль, но сейчас Насуада пред­почла бы даже прикосновения раскаленного прута, ибо же­лезо было безликим, неживым, да и боль от него — вполне предсказуемой, а от этих тварей можно было ожидать чего угодно. Особый ужас вызывало то, что источником боли яв­лялось нечто живое, и эта неведомая тварь пожирала ее плоть; мало того, вгрызалась в нее, проникая внутрь!

Наконец, забыв о гордости и умении держать себя в руках, Насуада громко закричала, призывая на помощь богиню Гокукару и умоляя ее о милосердии, а потом за­бормотала, точно малое дитя, прося пощады и не в силах остановить поток жалких слов, так и рвавшихся изо рта.

Она услышала, как рядом с нею смеется Гальбаторикс, явно наслаждаясь ее мучениями, испытала невероятный прилив ненависти к нему и потеряла сознание.

Насуада приподняла веки и моргнула, медленно прихо­дя в себя.

Через несколько секунд ей стало ясно, что Муртаг и Гальбаторикс ушли. Но как они уходили, она не помнила.

Боль перестала быть такой острой, но все-таки здоро­во чувствовалась. Насуада скосила глаза, чтобы осмотреть себя, и тут же отвела взгляд, чувствуя, что вот-вот снова по­теряет сознание. Сердце лихорадочно забилось: там, где хо­зяйничали эти многоножки — она не была уверена, что всех их по отдельности можно называть личинками, — плоть сильно вспухла, и наполненные кровью бороздки отмечали путь этих тварей, проложенный у нее под кожей. Каждый такой след жгло, как огнем. Насуаде казалось, что всю верх­нюю часть ее тела исхлестали металлическим бичом.

А что, если эти личинки все еще у нее внутри? Что, если они просто уснули, переваривая ее плоть? Или про­сто проходят некие метаморфозы? Ведь превращаются же обычные личинки в мух. Впрочем, эти могут превратиться и во что-нибудь похуже. А может — и это казалось Насуаде наихудшей из всех возможностей, — они просто отклады­вают внутри ее свои яички? Тогда вылупится еще больше та­ких тварей, и все они начнут пировать в ее теле…

Насуада содрогнулась от отвращения и страха и беспо­мощно заплакала.

Вид этих кровавых бороздок, этих ходов, не позволял ей сохранять здравомыслие. Перед глазами у нее все плы­ло, слезы текли ручьем, и как она ни старалась, как ни ру­гала себя, но ;плакать не переставала. Чтобы хоть как-то отвлечься, она стала разговаривать сама с собой — в ос­новном говорила всякие глупости, лишь бы хоть немного полегчало, лишь бы внимание переключилось на что-то другое. Это немного помогло, хотя и не очень.

Насуада понимала, что убивать ее Гальбаторикс пока что не хочет, но все же боялась, что в гневе он зашел не­сколько дальше, чем намеревался. Ее бил озноб, тело горело огнем — казалось, ее покусали сотни пчел. В таких обстоятельствах силы воли ей явно хватит ненадолго. Как бы решительно она ни была настроена, даже у ее выдерж­ки имелся определенный предел, и она чувствовала, что давно уже этот предел преодолела. Что-то словно надломи­лось в глубине ее души, и ей казалось, что после всех этих пыток ей уже не оправиться.

Дверь в зал Ясновидящей тихо приотворилась…

Насуада вся напряглась, пытаясь разглядеть сквозь пе­лену слез, кто к ней приближается теперь.

Оказалось, что это Муртаг.

Он смотрел на нее, плотно сжав губы, и ноздри его гневно раздувались, а между бровей пролегла глубокая сердитая складка. Сперва Насуада решила, что сердится он на нее, но потом поняла: его страшно тревожит ее со­стояние, и он, пожалуй, чуть ли не смертельно испуган тем, что Гальбаторикс сотворил с ее бедным телом. Сила его искреннего сочувствия удивила ее, хотя она давно уже поняла, что он относится к ней с явной приязнью — по­чему же иначе он убедил Гальбаторикса оставить ее в жи­вых? — но не подозревала, что до такой степени ему не безразлична.

Она попыталась подбодрить его улыбкой. Но, должно быть, улыбка у нее не очень-то получилась, потому что при виде ее улыбки Муртаг стиснул зубы, и у него так и заходи­ли желваки на щеках. Затем, явно стараясь сдерживаться, он сказал ей: «Постарайся не двигаться», — и простер над нею руки, что-то шепча на древнем языке.

Словно она может двигаться!

Магия вскоре подействовала, и боль утихла, но не совсем.

Насуада нахмурилась и вопросительно посмотрела на Муртага.

— Прости, но больше я ничего не могу сделать, — сказал он. — Гальбаторикс, конечно, мог бы, а мне такое не под силу.

— А как же… твои Элдунари? — спросила она. — Они, на­верно, могли бы тебе помочь.

Он покачал головой:

— В моем распоряжении только Элдунари молодых дра­конов, то есть они были молодыми, когда умерли их тела, и они довольно плохо разбираются в магии. Гальбаторикс их тогда почти ничему не учил… Прости.

— А эти… штуки все еще во мне?

— Нет! Конечно же нет! Гальбаторикс сразу их удалил, как только ты сознание потеряла.

Насуаде сразу же стало значительно легче.

— Почему же тогда боль не проходит? Даже твое заклинание не помогло. — Она очень старалась, чтобы это не прозвучало как обвинение, но все же не сумела сдержать себя, и Муртаг, заметив в ее голосе легкое раздражение, поморщился.

— Я и сам не знаю, почему оно не помогает, — сказал он. — Должно было помочь. Видимо, эта тварь, кем бы она ни была, просто не соответствует законам нашей природы.

— А ты знаешь, откуда она взялась?

— Нет. Я сам только сегодня впервые ее увидел, когда Гальбаторикс ее из своих личных покоев вынес.

Боль все-таки была еще очень сильной, и Насуада на мгновение зажмурилась, а потом попросила:

— Помоги мне встать.

— А ты…

— Пожалуйста, помоги мне встать.

Муртаг без лишних слов снял с нее кандалы и помог подняться. Некоторое время она постояла, чуть покачи­ваясь, возле своего каменного ложа, пережидая приступ головокружения.

— Вот, возьми. — Он подал ей свой плащ, и она с благо­дарностью его приняла и тут же в него завернулась. Ею ру­ководили самые разнообразные чувства — и чувство скром­ности, и желание согреться, и ужас, который вызывали в ее душе следы от ожогов, и особенно эти наполненные кровью бороздки в ее плоти.

Прихрамывая — ибо проклятые многоножки «посети­ли» и подошвы ее ног, — Насуада добрела до стены и по ней медленно опустилась на пол.

Муртаг сел с нею рядом, и некоторое время оба молча­ли, глядя прямо перед собой на противоположную стену.

А потом Насуада, сама не зная почему, вдруг расплакалась.

Через несколько минут она почувствовала, что Муртаг тронул ее за плечо, и резко отстранилась. А что она мог­ла с собой поделать? В конце концов, именно он за эти не­сколько дней причинил ей столько боли, сколько она за всю свою жизнь не испытала! Даже понимая, что он делал это не по своей воле, она не могла забыть, что это он жег ее каленым железом!

И все же, заметив, как больно ужалила Муртага ее не­приязненная реакция, она не выдержала: коснулась его руки, словно извиняясь, и он в ответ ласково пожал ее пальцы. А потом вдруг обнял за плечи и притянул к себе. Она хотела было вырваться, но потом, смирившись, при­жалась к нему и, положив голову ему на грудь, продолжала плакать; ее тихие рыдания гулким эхом отдавались в пу­стой комнате.

Через несколько минут Муртаг шевельнулся и сказал:

— Я найду способ освободить тебя! Пока ты не принес­ла Гальбаториксу клятву верности, у меня еще есть шанс выкрасть тебя из Урубаена.

Насуада изумленно на него посмотрела и поняла, что он действительно собирается это сделать.

— Но как? — прошептала она.

— Понятия не имею! — Он пожал плечами и грустно ус­мехнулся. — И все же я это сделаю, чего бы мне это ни стоило. Но и ты должна пообещать мне, что не сдашься — по крайней мере до тех пор, пока я не попытаюсь тебя отсюда вытащить. Договорились?

— Но я вряд ли смогу снова вынести… это. Если он сно­ва это принесет и посадит на меня, я скажу ему все, что он захочет, и принесу любую клятву.

— Этого ты можешь больше не опасаться. Гальбаторикс больше не собирается использовать ту мерзкую личинку.

— А что же он собирается использовать?

Муртаг помолчал. Потом все же сказал:

— По-моему, он хочет попробовать манипулировать твоим зрительным восприятием, а также твоим слухом, вкусом и прочими органами чувств. Если этого будет мало, он атакует твой разум. И в таком случае ты наверняка не сможешь долго ему сопротивляться. Да и вообще не смо­жешь. Никто и никогда этого не мог. Но пока что до этого еще не дошло, и я уверен, что сумею тебя спасти. Ты только не сдавайся! Продержись еще несколько дней. Да, хотя бы несколько дней.

— Как же я смогу продержаться, если сама себе теперь не доверяю?

— Есть одно ощущение или чувство, которого Гальба­торикс ни изменить, ни исказить не в силах. — Муртаг по­вернулся и посмотрел ей прямо в глаза. — Ты позволишь мне проникнуть в твое сознание? Обещаю, что не стану чи­тать твои мысли. Я хочу лишь, чтобы ты поняла, что имен­но чувствую я сам — по-настоящему, в глубине души. Чтобы ты смогла узнать мою душу… потом; чтобы ты смогла узнать меня самого… Это, возможно, понадобится нам обоим.

Насуада колебалась. Она понимала, что это поворот­ный момент в ее судьбе. Либо она согласится ему дове­риться, либо откажется, и тогда, возможно, потеряет свой последний шанс на спасение и будет вынуждена стать ра­быней Гальбаторикса. Однако она всегда опасалась чьих бы то ни было проникновений в ее душу и никому этого не позволяла. А что, если Муртаг попытается убаюкать ее со­знание и убедит ее снять оборону? Или, может, он просто надеется выудить нужные ему сведения, шаря в ее мыслях?

Но потом она подумала: «А зачем Гальбаториксу при­бегать к подобным хитростям? Он все это с легкостью мо­жет проделать и сам. Муртаг прав. А я вряд ли смогу долго сопротивляться Гальбаториксу… Если я приму предложе­ние Муртага, это, возможно, станет моим приговором, но если я откажусь, тогда мой смертный приговор неизбежен. Гальбаторикс» любом случае сломит меня. Это всего лишь вопрос времени…»

— Поступай, как считаешь нужным, — сказала она Мур­тагу. Тот кивнул и прикрыл глаза веками.

А Насуада принялась вспоминать про себя кусок одной поэмы, который всегда повторяла, желая скрыть свои ис­тинные мысли или защитить свое сознание от чьего-то вторжения. Она сосредоточенно повторяла эти строки, готовясь в случае чего оказать Муртагу решительный от­пор, и очень старалась не думать ни об одной из тех тайн, хранить которые было ее священным долгом.

Жил в Эльхариме человек желтоглазый.

Меня он учил: — Слухи — это проказа;

Слухи — демоны тьмы,

Они губят умы.

Ты не слушай тех демонов, детка,

Вот и будешь ты ночью спать крепко.

Когда Муртаг коснулся ее сознания, Насуада вздрогну­ла, замерла и снова, еще быстрее, начала повторять знако­мый стишок. К ее удивлению, мысли Муртага показались ей странно знакомыми. Его сознание удивительно напоминало ей сознание… Нет, нет, она не должна вспоминать об этом человеке! И все же сходство было поразительным, как, впро­чем, и отличия. И самое яркое из этих отличий — гнев, кото­рый, казалось, лежал в основе характера Муртага, как некое холодное черное сердце, зажатое в кулак, неподвижное, но порождающее такое количество ненависти и гнева, что эти чувства, растекаясь по венам, змеями опутывали его душу и разум. И все же его тревога, его искренняя забота о Насу­аде сияли ярче этого гнева. И это ее окончательно убедило. Невероятно трудно, почти невозможно притворяться, лице­мерить, показывая кому-то свое внутреннее «я». И Насуаде не верилось, что Муртаг способен так ее обманывать.

Как и обещал, он не предпринял ни единой попытки проникнуть в ее мысли или в ее воспоминания и уже через несколько секунд прервал их мысленную связь, вновь оста­вив ее наедине с собственными мыслями.

Открыв глаза, он посмотрел на нее и сказал:

— Ну вот. Теперь-то ты, наверное, сможешь меня уз­нать, если я вновь проникну в твои мысли?

Она молча кивнула.

— Это хорошо. Гальбаторикс способен на многое, но даже он не умеет имитировать чужое сознание. Я по­пытаюсь предупредить тебя до того, как он предпримет попытку изменить твое восприятие действительности, и мысленно свяжусь с тобой, как только он эти попытки прекратит. Таким образом, ему не удастся окончательно тебя запутать, и ты, надеюсь, все же сумеешь отличить ре­альное от вымышленного.

— Спасибо тебе! — Насуада попыталась вложить в эту короткую фразу всю силу своей благодарности.

— К счастью, немного времени в запасе у нас пока есть, — сказал Муртаг. — Вардены отсюда всего в трех днях пути, а с севера к Урубаену быстро приближаются эльфы. Гальбато­рикс сейчас наблюдает за подготовкой к обороне столицы, а потом будет обсуждать различные стратегические планы с лордом Барстом, командующим столичного войска.

Насуада нахмурилась. Она много слышала о лорде Бар­сте. Он пользовался поистине устрашающей репутацией среди придворных Гальбаторикса, хотя все считали, что ум у него весьма острый. Однако он был на редкость крово­жаден и жесток. Тех, кто имел глупость ему противиться, он без малейших сожалений попросту стирал в порошок.

— А почему во главе его войска стоишь не ты? — спро­сила она.

— На мой счет у Гальбаторикса иные планы. Вот только со мной он ими пока что не делился.

— Долго он будет занят на подготовительных работах?

— Весь сегодняшний день и весь завтрашний.

— И ты думаешь, что успеешь спасти меня до его возвращения?

— Не знаю. Возможно, и не успею. — Они помолчали. За­тем Муртаг сказал: — Знаешь, я бы хотел задать тебе один вопрос: зачем ты убила этих людей? Ведь ты же понимала, что выбраться из цитадели не сможешь. Неужели только для того, чтобы насолить Гальбаториксу? Он так и сказал.

Насуада вздохнула и, оттолкнувшись от груди Муртага, села прямо. Он с некоторой неохотой убрал с ее плеча руку, и она. шмыгнув напоследок носом, посмотрела ему прямо в глаза.

— Не могла же я просто так лежать, как бревно, и позво­лять ему делать со мной все, что он захочет! Я должна была сопротивляться, драться; я должна была показать ему, что он меня не сломил. Да, я действительно хотела причинить ему боль — любым способом, каким только смогу!

— Значит, тобой действительно руководила просто злоба?

— Отчасти. Ну и что? — Она ожидала от него презре­ния, возмущения или еще чего-то подобного, однако он оценивающе посмотрел на нее, и губы его изогнулись в по­нимающей усмешке.

— Ну что ж, тогда я вынужден признать, что это была отличная работа! — сказал он.

Она не сразу, но все же улыбнулась в ответ и пояснила:

— И потом, все-таки в глубине души я надеялась, что у меня есть хоть какой-то шанс и я смогу убежать.

Муртаг фыркнул:

— Ну да, а драконы смогут начать травой питаться!

— И все равно я должна была попытаться!

— Да, я понимаю… И я бы сделал то же самое, если б мог. И пробовал — когда близнецы еще только притащи­ли меня сюда.

— А потом? А теперь?

— Нет, теперь не могу. Но даже если б мог — какова была бы цель моего освобождения?

На это у Насуады ответа не было. Они помолчали; по­том она попросила:

— Муртаг, если ты не сможешь освободить меня, тогда пообещай, что поможешь мне спастись… иным способом, хорошо? Я бы не стала просить тебя… не стала бы взвали­вать тебе на плечи столь тяжкое бремя, но твоя помощь может оказаться бесценной, особенно если у меня не будет возможности сделать это самостоятельно. — Она сурово поджала губы, но он и не думал прерывать ее. — Что бы ни случилось, я не позволю себе стать игрушкой Гальбаторик­са, его рабыней! Я пойду на все, лишь бы избежать подоб­ной участи. Ты можешь это понять? — Он слегка кивнул. — Ты мне поможешь? Ты даешь мне слово?

Муртаг потупился, сжимая кулаки; дыхание его стало хриплым.

— Да, я даю тебе слово, — выдохнул он.

Муртаг был не особенно разговорчив, однако Насуада вскоре сумела его разговорить, и они довольно долго болта­ли о всяких пустяках. Муртаг рассказал ей, как он переделал седло для Торна, которое подарил ему Гальбаторикс, — эти­ми усовершенствованиями он по праву гордился. Они по­зволяли ему гораздо быстрее вскакивать в седло и спрыги­вать с него, а также без малейшего неудобства пользоваться в полете мечом. А Насуада рассказывала ему о лабиринте рыночных улиц Аберона, столицы королевства Сурда, и о том, как в детстве частенько удирала от няньки, чтобы этот лабиринт исследовать. Ее любимцем был один торговец-ко­чевник по имени Хадаманара-но Дачу Таганна, хотя он на­стоял, чтобы она называла его просто Таганна, как звали его в семье. Этот Таганна торговал всякими ножами и кин­жалами и с огромным удовольствием показывал ей свои то­вары, хотя она никогда ничего не покупала.

Чем дольше они с Муртагом беседовали, тем легче и сво­бодней текла их беседа. Несмотря на весьма неприятные обстоятельства, Насуада обнаружила, что ей очень прият­но с ним разговаривать. Он был умен, хорошо образован и обладал цепким умом и житейской смекалкой, что было особенно ценно в нынешнем ее, весьма затруднительном, положении.

Муртагу, похоже, беседовать с нею было ничуть не ме­нее приятно. И все же в какой-то момент оба поняли, что ведут себя глупо и беспечно, продолжая болтать о пустя­ках. Их вполне могли застать врасплох, и Насуада нехотя вернулась на свое каменное ложе, позволила Муртагу за­стегнуть ее оковы и прикрепить голову ремнем к прокля­той серой плите.

Когда он собрался уходить, она вдруг окликнула его. Он замер в дверях, потом обернулся и вопросительно посмо­трел на нее. Насуада, собрав все свое мужество, все-таки задала вопрос, который давно вертелся у нее на языке:

— Почему? — Ей казалось, он непременно должен по­нять, какой смысл она вкладывает в это слово: почему именно ее? Почему он спасает именно ее? Почему хочет помочь ей бежать, рискуя всем на свете? Она, конечно, до­гадывалась, но все же хотела услышать его ответ.

Муртаг долго смотрел на нее, потом тихо, с трудом, вымолвил:

— Ты сама знаешь почему.