Глава 52. И весь мир — сон – Книга Эрагон 4 Наследие

.

Насуада засмеялась, когда звездное небо завертелось во­круг нее, и кувырком полетела куда-то в бездонную пропасть, навстречу сверкающему белому огню.

Ветер трепал ей волосы, срывал с нее одежду, рваные края широких рукавов щелкали, как бичи. Огромные ле­тучие мыши, черные и отчего-то промокшие, хлопая кры­льями, на лету вгрызались в ее раны, и Насуаде казалось, что ее тело насквозь прокалывают острые льдинки. Но она по-прежнему смеялась.

Пропасть стала шире, и она словно растворилась в том ярком белом свете, на мгновение совершенно ослепнув. Ког­да зрение ее вновь прояснилось, она обнаружила, что стоит в зале Ясновидящей и смотрит на себя, распростертую на каменной плите цвета золы. А рядом с ее безжизненным те­лом стоит Гальбаторикс, высокий, широкоплечий, с черной тенью вместо лица и с алой огненной короной на голове.

Он подернулся к ней, стоящей, и протянул руку в перчатке.

— Иди сюда, Насуада, дочь Аджихада. Смири свою гор­дыню, принеси мне клятву верности, и я дам тебе все, чего бы ты ни пожелала.

Она только усмехнулась и бросилась на него, вытянув вперед руки. Но вцепиться ему в горло она не успела: он ис­чез, превратившись в облачко черного тумана.

— Более всего на свете я хочу прикончить тебя! — крик­нула она куда-то в потолок.

И ей ответил громкий голос Гальбаторикса, звучав­ший, казалось, со всех сторон одновременно:

— В таком случае ты останешься здесь, пока не осозна­ешь, что горько заблуждалась.

…Насуада открыла глаза. Она по-прежнему лежала на каменной плите со связанными руками и ногами; и страш­ные раны, нанесенные ей теми жуткими личинками, по-прежнему причиняли ей невыносимые страдания.

Она нахмурилась. Она что, была без сознания? Или в забытьи? Или все-таки действительно разговаривала с Гальбаториксом? Было так трудно отличить сон от яви…

Насуада вдруг заметила, что в углу зала толстый упру­гий кончик стебля плюща пробился сквозь разрисованные плиты облицовки, и они от этого даже потрескались. За­тем рядом с этим первым побегом появились и другие; по­беги, извиваясь, как змеи, вползали в зал откуда-то снару­жи и растекались по иолу, покрывая его зеленым ковром.

Глядя, как побеги ползут к ней, Насуада засмеялась:

«Неужели это все, что он способен придумать? У меня каждую ночь сны бывают куда интереснее».

Словно в ответ на ее мысли, каменная плита под нею растаяла, и она оказалась на полу, а побеги хищного плю­ща, точно пытливые щупальца, мгновенно опутали ее всю, обвились вокруг ног и рук, удерживая их крепче любых кандалов. Насуада уже плохо видела, что творится вокруг, а побеги все множились, покрывая ее тело, и единствен­ное, что она теперь слышала, это шуршание листьев плю­ща, напоминавшее сухой шелест сыплющегося песка.

Стало жарко и трудно дышать; она чувствовала, что ей с трудом удается наполнить легкие воздухом. Если бы она не знала, что эти побеги — всего лишь иллюзия, она мог­ла бы уже впасть в панику. Однако она этого не сделала. Наоборот, плюнув куда-то в темноту, она громко прокляла Гальбаторикса. Прокляла далеко не в первый, но и не в по­следний раз, в этом она не сомневалась. Нет, она не доста­вит ему такого удовольствия — он никогда не узнает, что ему удалось поколебать ее душевное равновесие!

Свет… Золотые солнечные лучи лились на склоны окру­глых холмов, на которых разноцветными пятнами были разбросаны возделанные поля и виноградники. Насуада стояла на краю дворика под решетчатым навесом, увитым Цветущими вьюнками. Отчего-то побеги этих вьюнков показались ей знакомыми; они словно напоминали ей о чем-то крайне неприятном. На ней было красивое жел­тое платье. В правой руке она держала хрустальный бокал с вином, ощущая на языке густой вишневый привкус этого вина. С запада дул приятный легкий ветерок. В теплом воз­духе по-домашнему пахло только что вскопанной землей…

— Ах, вот ты где! — услышала она у себя за спиной го­лос Муртага и обернулась к нему.

Он широкими шагами приближался к ней со стороны их чудесного сельского дома и тоже держал в руке бокал с вином. Муртаг был в красивой черной блузе и дублете из красно-коричневого атласа, отделанного золотом. С мяг­кого ремня свисал кинжал с инкрустированной само­цветами рукоятью. Отчего-то ей показалось, что волосы у него длиннее, чем ей помнилось; и сам он был как-то спо­койней, уверенней, чем прежде. Таким она его еще никог­да не видела. Эта его спокойная уверенность и падавший ему на лицо свет делали его облик на редкость привлека­тельным, пожалуй, даже благородным.

Муртаг подошел к ней и положил руку на ее обнажен­ное плечо. И ей этот интимный жест показался совершен­но обычным.

— Что ж ты, шалунья, бросила меня на растерзание лорду Ферросу с его бесконечными историями? Я добрых полчаса не мог от него отделаться! — Он умолк, посмотрел на нее более внимательно, и выражение его лица стало озабоченным. — Ты что, плохо себя чувствуешь? Что-то ты бледная сегодня…

Насуада открыла рот, но не смогла произнести ни сло­ва. Да она и не знала, как ей на все это реагировать.

Брови Муртага сдвинулись:

— У тебя был очередной приступ, ведь так?

— Я… я не знаю… я не помню, как попала сюда и как… — Она запуталась и увидела, какая боль отразилась в глазах Муртага, но он постарался побыстрее скрыть эту боль, об­нял ее за талию и стал вместе с нею смотреть на покрытые виноградниками склоны холмов. Затем одним глотком осу­шил свой бокал и тихо сказал:

— Я понимаю, все это для тебя непривычно… Но ведь уже не впервые случилось, и ты… — Он горестно вздохнул и покачал головой. — Что последнее ты помнишь? Тирм? Аберон? Осаду Китхри?.. Тот подарок, что я сделал тебе в ту ночь в Эоме?

И Насуаду вдруг охватило жуткое ощущение неуверенности.

— Урубаен, — прошептала она. — Зал Ясновидящей. Вот что я помню.

И она почувствовала, как вздрогнула обнимавшая ее рука Муртага. Но на лице у него ничего не отразилось.

— Урубаен… — повторил он и посмотрел на нее. — На­суада… с тех пор прошло уже восемь лет…

«Нет, — думала она. — Этого не может быть». Но тем не ме­нее все, что она видела и ощущала, казалось ей абсолютно реальным. То, как шевелились волосы на голове Муртага, когда их касался ветер; запах полей; то, как льнула нежная ткань платья к ее коже — все это казалось именно таким, каким и должно быть. Но если она действительно там, то почему Муртаг не убедит ее в этом, проникнув в ее мысли, как делал это и прежде? Неужели он забыл? Хотя, конечно, если с тех пор промелькнуло уже восемь лет, он мог и за­быть о том обещании, которое дал ей давным-давно в зале Ясновидящей.

— Я… — начала было Насуада, и тут женский голос окликнул ее:

— Госпожа!

Она оглянулась через плечо и увидела пухленькую девушку-служанку, спешившую к ней от дома; белый фартук служанки так и хлопал на ветру.

— Госпожа, прошу прощения за беспокойство, — сказала девушка и сделала книксен, — но дети надеялись, что вы по­смотрите, какое представление они приготовили для гостей.

— Дети… — растерянно прошептала Насуада. И снова посмотрела на Муртага. В его глазах блестели слезы.

— Да-да, — подтвердил он, — дети. У нас их четверо. Все крепкие, здоровые, полные самых лучших намерений.

Насуада вздрогнула, не в силах скрыть охватившие ее чувства. Она ничего не могла с собой поделать. Потом гор­до вскинула подбородок и сказала:

— Покажи мне то, что я позабыла. Покажи мне, почему я это позабыла.

Муртаг улыбнулся ей с каким-то странным чувством, похожим на гордость.

— С огромным удовольствием! — сказал он и поцеловал ее в лоб. Затем взял у нее из рук бокал, отдал оба их бока­ла горничной. А ее, Насуаду, взял за руки, закрыл глаза и склонил голову.

И через мгновение она почувствовала, как чье-то созна­ние проникает в нее и касается ее мыслей; и сразу поняла: это не он! Это и не мог бы быть он.

Разгневанная обманом и утратой той жизни, которая у нее могла бы быть, она вырвала у Муртага свою правую руку, схватила его кинжал и вонзила ему в бок. И громко закричала:

— Жил в Эльхариме человек желтоглазый. Меня он учил, что слухи — это проказа…

Муртаг смотрел на нее с каким-то странно-равнодуш­ным выражением лица, а потом вдруг взял и растаял в воз­духе. И все вокруг нее — эта решетка, увитая вьюнками, сам двор, их сельский дом, эти холмы и виноградники — тоже исчезло, и она обнаружила, что плывет в некой пустоте, где нет ни света, ни звуков. Она попыталась продолжить свой спасительный стишок, но из уст ее не исходило ни звука. Она не могла расслышать даже биение собственного сердца.

А потом окружавшая ее тьма как-то странно исказилась, и она… ,

Споткнувшись, она упала на четвереньки. Острые ка­менные осколки впились в ладони. Моргая непривыкши­ми к свету глазами, она поднялась на ноги и огляделась.

Дымка окутывала ее со всех сторон. Ленты дыма тяну­лись над каким-то выжженным полем, очень похожим на Пылающие Равнины. Насуада снова была в своей старой рваной рубашке и босиком.

Вдруг у нее за спиной раздался рев, и она резко оберну­лась. И увидела мчащегося прямо на нее двенадцатифуто­вого кулла, который размахивал своей кованой дубинкой, размером, наверное, с нее, Насуаду. Слева от нее еще кто-то взревел, и она увидела еще одного кулла и с ним четверых ургалов, поменьше. Затем из белесой дымки вынырнули еще две фигуры, горбатые, закутанные в плащи, и тоже метнулись к ней, что-то вереща и размахивая странными, сделанными в форме листьев деревьев мечами. И хотя На­суада никогда не видела раньше подобных существ, она сразу поняла: это раззаки.

И снова рассмеялась. Ну, теперь Гальбаторикс пытает­ся ее попросту наказать.

Не обращая внимания на приближающихся к ней вра­гов — которых, как она знала, ей никогда не удастся убить, как не удастся и уйти от них, — она села на землю, скрестив ноги, и принялась напевать одну старинную песенку, кото­рую выучила у гномов.

Первоначальные попытки Гальбаторикса обмануть ее вполне могли бы стать и удачными, могли бы совершенно запутать ее, если бы Муртаг заранее не предупредил ее. Чтобы сохранить в тайне то, что Муртаг помог ей, она спер­ва притворилась, будто ничего не понимает, когда Гальба­торикс начал манипулировать ее восприятием реальной действительности; но, независимо от того, что она видела или чувствовала, она не желала, чтобы он обманом заста­вил бы ее думать о тех вещах, о которых ей думать было нельзя, или же, что было бы еще хуже, заставил бы ее при­нести ему клятву верности. Ей не всегда удавалось ему со­противляться, но она продолжала упорно придерживаться придуманных ею самой ритуалов и с их помощью все-таки ухитрялась противостоять действиям Гальбаторикса.

Первой иллюзией оказалась женщина по имени Ри­ала, которая, как и Насуада, стала узницей зала Яснови­дящей. Риала рассказала ей, что тайно обручилась с од­ним из шпионов варденов в Урубаене и как раз несла ему записку, когда ее выследили и схватили. Потом — Насуаде показалось, что продолжалось это никак не меньше неде­ли — эта Риала попыталась втереться в доверие к Насуаде и окольными путями убедить ее, что военная кампания варденов безнадежно проиграна, что их борьба с Гальбаториксом не имеет смысла и самое правильное — это под­чиниться его власти.

Сперва Насуада не поняла, что и сама по себе эта Ри­ала — всего лишь иллюзия. Она решила, что это Гальба­торикс заставил эту женщину лгать, что он изменил ее внешность, что он, возможно, играет ее чувствами, чтобы те аргументы, которыми она пользуется в разговорах с Насуадой, звучали более убедительно.

Но прошло несколько дней, и Муртаг в зале Ясновидя­щей ни разу не появился, не попытался установить с нею и мысленную связь, и Насуада начала опасаться, что он ее попросту бросил, оставил одну в цепких лапах Гальбато­рикса. Эта мысль причинила ей куда больше боли и горя, чем ей хотелось бы в этом себе признаться, и она все силь­нее тревожилась.

А потом начала размышлять: странно, почему Гальба­торикс целую неделю тоже у нее не появляется? Почему он больше не подвергает ее пыткам? А что, если действителъно прошла уже целая неделя, и две армии — варденов и эль­фов — предприняли попытку взять Урубаен? Но если бы это действительно произошло, то Гальбаторикс наверняка упомянул бы об этом, хотя бы из хвастовства. И потом, эта Риала начала вести себя как-то странно, у нее появлялись какие-то необъяснимые провалы в памяти, да и Гальба­торикс по-прежнему не появлялся, а Муртаг продолжал молчать и не пытался установить с нею мысленную связь — Насуада не могла поверить, что он осмелится нарушить данное ей честное слово. Все это — хоть и казалось в выс­шей степени необычным — постепенно привело ее к мыс­ли, что Риала — всего лишь призрак, видение, а со времени последнего визита Муртага прошло совсем немного време­ни, а вовсе не неделя.

Более всего Насуаду потрясло то, что Гальбаторикс оказался способен изменять ее представления о времени. Это казалось ей особенно отвратительным. Она и так отча­сти утратила ощущение времени, будучи в заключении, но в целом все же примерно представляла себе, сколько дней или часов прошло. Утратить это ощущение, заблудиться в потоке времени означало бы для нее безусловное усиле­ние власти Гальбаторикса, который мог по собственной воле либо продлевать прожитые ею часы и дни, либо со­кращать их.

И все же Насуада по-прежнему была твердо намерена сопротивляться его попыткам подчинить ее своей воле. Сколько бы времени она ни провела уже в этом зале Ясно­видящей! Сколько бы лет ни пришлось терпеть эти муче­ния! Ничего, она вытерпит и сто лет!

Когда на нее не подействовали настойчивые нашепты­вания Риалы — на самом деле Насуада в итоге даже обвини­ла эту особу в трусости и предательстве, — Риалу убрали, и Гальбаторикс перешел к новым хитростям, пытаясь об­мануть свою упрямую пленницу.

Теперь его уловки становились все более изощренны­ми, но ни одна из этих невообразимых уловок не нарушала законов разумного и ни одна не вступала в противоречие с тем, что он уже показал ей, ибо он все еще пытался дер­жать ее в неведении относительно своих действий.

Усилия Гальбаторикса достигли наивысшей точки, когда он якобы переместил Насуаду в какой-то донжон, где она увидела Эрагона и Сапфиру, прикованными цепя­ми, и самого Гальбаторикса, который грозил убить Эраго­на, если она, Насуада, не принесет ему клятву верности. Когда же она опять отказалась это сделать, чем явно его разозлила и, как ей показалось, удивила, Эрагон вдруг вы­крикнул какое-то заклинание и каким-то образом освобо­дил их после короткого поединка с Гальбаториксом (тот трусливо бежал, что показалось Насуаде в высшей степе­ни сомнительным), и они с Эрагоном верхом на Сапфире полетели прочь.

Все эти видения были весьма мучительными. Они воз­буждали ее и искушали желанием узнать, чем же закон­чится случившееся с нею, но к этому времени она уже по­чувствовала, что, пожалуй, заигралась с Гальбаториксом в придуманные им игры. Так что уцепилась за первое же несоответствие, которое ей удалось заметить — за необыч­ную форму чешуи вокруг глаз Сапфиры, — и воспользова­лась этим для того, чтобы стряхнуть с себя наваждение и полностью осознать, что все это ей только кажется.

— Ты обещал, что не будешь лгать мне, пока я нахожусь в зале Ясновидящей! — крикнула она куда-то в воздух. — Или и это тоже было всего лишь ложью, клятвопреступник?

Гнев Гальбаторикса по поводу того, что она раскрыла его обман, был поистине неописуем; он рычал, как гигант­ский дракон, и, отбросив всякую обходительность, в тече­ние нескольких дней подвергал ее зверским пыткам.

Но видения прекратились. Муртаг сразу же установил с ней мысленную связь, желая предупредить ее, что она может доверять собственным чувствам. И Насуада неверо­ятно обрадовалась соприкосновению их мыслей.

А ночью Муртаг пришел в зал Ясновидящей, и они не­сколько часов проговорили. Он сообщил Насуаде об успе­хах варденов — они находились уже на подступах к сто­лице — и о подготовке Империи к войне, а потом сказал, что у него, похоже, появилась возможность освободить ее. Когда же она потребовала объяснить более подробно, он отказался это сделать, сказав:

— Мне нужно еще день или два, чтобы проверить, сра­ботает ли мой план. Но такая возможность действительно есть, можешь не сомневаться.

И Насуада поверила, чувствуя его искреннее желание помочь ей. Она была очень благодарна ему за заботу, за то, что он не давал ей почувствовать себя совершенно одино­кой. Даже если ей и не удастся бежать, она все равно никог­да этого не забудет!

Она рассказала Муртагу о тех видениях, которые вызы­вал у нее Гальбаторикс, и о том, с помощью чего ей удалось оказать ему сопротивление. Муртаг посмеялся и сказал:

— Ты доказала, что гораздо сильнее, чем он рассчиты­вал. Давно уже никто столь успешно не давал ему сдачи! Я-то уж точно нет… Честно говоря, в иллюзиях я смыслю мало, но знаю, что правдоподобные иллюзии создавать невероятно сложно. Любой умелый маг может запросто создать ощущение, будто ты плывешь в облаках, что тебе холодно или жарко, что прямо перед тобой вдруг вырос прекрасный цветок, но все это фокусы, более или менее сложные вещи. Однако и создание такой иллюзии требует значительной концентрации внимания и сил. Если хоть немного отвлечешься, то у цветка может оказаться четы­ре лепестка, а не десять. Или он может совсем исчезнуть. Детали — вот что труднее всего воспроизвести. Природа полна бесконечного множества деталей, и наш разум зача­стую не способен запомнить их все. И если тебе покажет­ся, что ты видишь нечто не совсем реальное, присмотрись повнимательней — особенно к тем местам, где находятся швы нашего привычного мира. Там заклинатели чаще всего оставляют всякие мелочи без внимания либо по за­бывчивости, либо по незнанию, либо просто желая сэко­номить силы.

— Но если даже создать обычные иллюзии так сложно, то как же Гальбаториксу удавалось меня обманывать?

— Он использует Элдунари.

— Все сразу?

Муртаг кивнул.

— Они обеспечивают его необходимой энергией и зна­ниями деталей. А он может распоряжаться ими, как ему са­мому заблагорассудится.

— Значит, те вещи, которые я видела, основаны на вос­поминаниях драконов? — спросила Насуада, испытывая даже некоторую робость.

— Да, — сказал Муртаг, — драконов и их Всадников.

На следующее утро Муртаг разбудил Насуаду коротким мысленным толчком, предупреждая, что Гальбаторикс на­мерен снова попытаться ввести ее в заблуждение. После этого всевозможные фантомы и иллюзии весь день бук­вально преследовали Насуаду, но к вечеру она заметила, что видения — за небольшим, но заметным исключением, вроде их с Муртагом жизни в каком-то поместье, — стано­вятся все более путаными и упрощенными, словно сам Гальбаторикс и его ручные Элдунари начинают уставать.

Она снова видела, как сидит на холме, созерцая какую-то пустынную равнину и напевая старинную песенку гно­мов, а к ней со всех сторон подкрадываются куллы, ургалы и раззаки. В итоге они вроде бы даже ее схватили и стали мучить — во всяком случае, у нее возникло ощущение, слов­но ее жестоко бьют и режут ножами, она даже вскрикивала порой, не в силах терпеть эту боль, но ни разу ей даже в го­лову не пришло сдаться на милость Гальбаторикса.

Затем холмистая равнина исчезла — вместе со всеми му­чениями Насуады, — и она тут же вновь напомнила себе: «Это мне только кажется. Я не поддамся на этот обман. Я не животное, я сильнее, чем моя слабая плоть».

Теперь она оказалась в темной пещере, освещенной мерцанием каких-то зеленоватых грибов. Где-то рядом, за рядами сталагмитов, слышалось фырканье и шаги какого-то крупного существа, а потом Насуада почувствовала на затылке теплое дыхание этой твари; в нос ударил отврати­тельный запах падальщика.

И тогда она снова начала смеяться и продолжала сме­яться, когда Гальбаторикс начал вызывать у нее одно ужасное видение за другим, словно пытаясь найти некое оптимальное сочетание боли и страха, которое поможет ему сломить эту упрямицу. Насуада смеялась, твердо зная, что ее воля сильнее, что созданные его воображением об­разы и обстоятельства не в силах сломить ее. Она теперь была уверена, что может рассчитывать на помощь Муртага и, если он, ее друг и союзник, будет с нею рядом, ей нипочем любые кошмарные видения, созданные Гальбаториксом.