Глава 53. Вопрос характера – Книга Эрагон 4 Наследие

.

Эрагон неожиданно поскользнулся в жидкой грязи, под­вернул ногу и неуклюже, боком, упал прямо в мокрую траву. Он поморщился от боли — наверняка на бедре бу­дет здоровенный синяк — и выругался: «Барзул!» Потом осторожно поднялся с земли.

«Еще хорошо, что я на Брисингр не приземлился», — подумал он, счищая со штанов грязь.

Настроенный весьма мрачно, он двинулся дальше, к тому разрушенному зданию, где они решили устроиться на ночлег, надеясь, что там будет безопаснее, чем в лесу.

Пробираясь в густой траве, Эрагон вспугнул несколь­ко лягушек-быков, которые тут же попытались спрятаться или, совершая крупные прыжки, удрать от него подальше. Здешние лягушки-быки тоже были достаточно странны­ми: у каждой в центре лба, над красными глазками, торчал некий выступ, похожий на рог и переходящий в гибкий стебель, больше всего напоминающий удочку рыболова, на конце которого висел маленький мясистый орган, ночью испускавший белый или желтый свет. Этот свет позволял лягушкам-быкам подманивать сотни летучих насекомых, которых они ловили своим длинным языком; в результате благодаря такой доступности пищи лягушки вырастали до невероятных размеров. Он видел особей величиной с го­лову медведя — это были огромные мясистые комки плоти с вытаращенными глазами и широченными ртами в две его ладони длиной.

Эти лягушки напомнили Эрагону о травнице Анже­ле, и он вдруг пожалел, что они не взяли ее с собой на остров Врёнгард. «Если кто-нибудь и мог бы назвать нам с Сапфирой наши истинные имена, так, по-моему, только Анжела», — думал он. По какой-то причине ему всегда каза­лось, будто Анжела видит его насквозь, знает о нем все, по­нимает каждую его мысль и каждый поступок. Обычно это было не слишком приятное ощущение, но сейчас Эрагон был бы рад, если бы Анжела здесь появилась.

Они с Сапфирой решили поверить Солембуму и прове­сти на Врёнгарде еще дня три, а за это время попытаться выяснить свои истинные имена. Глаэдр предоставил им са­мим решить этот вопрос. Он сказал лишь:

«Вы лучше меня знаете Солембума. Останемся мы здесь или нет — в обоих случаях риск достаточно велик. Больше безопасных путей у нас не существует».

Собственно, выбор в итоге сделала Сапфира.

«Коты-оборотни никогда не стали бы служить Гальба­ториксу, — сказала она. — Они слишком высоко ценят соб­ственную свободу. И в данном случае я бы поверила ско­рее их словам, чем словам любого другого существа, даже эльфа».

Так что они остались.

Остаток того дня и большую часть следующего они провели в размышлениях, изредка переговариваясь, де­лясь соображениями и воспоминаниями, изучая мысли друг друга и пытаясь использовать различные комбинации слов древнего языка — все это в надежде, что им удастся либо сознательно прийти к пониманию своих истинных имен, либо, если повезет, случайно на них наткнуться.

Глаэдр предложил свою помощь, и время от времени они обращались к нему с вопросами, но большую часть он помалкивал, представляя Эрагону и Сапфире полную сво­боду обмена мнениями. Надо сказать, Эрагон был бы весь­ма смущен, если бы кто-то другой услышал их с Сапфирой разговоры.

«Поиски истинного имени — это нечто такое, что каж­дому следует делать самостоятельно, — сказал Глаэдр. — Если я хорошенько подумаю, то смогу, наверное, назвать вам ваши имена — но только потому, что у нас совсем мало времени и мы не можем тратить его зря, — но все-таки луч­ше бы вы отыскали их самостоятельно».

Но пока что ни Эрагону, ни Сапфире это не удалось.

С тех пор как Бром разъяснил Эрагону природу истин­ных имен, Эрагон мечтал узнать свое имя. Знания вообще, и особенно знание самого себя, всегда казались ему вещью чрезвычайно полезной, и он надеялся, что знание своего истинного имени позволит ему лучше владеть собой, сво­ими мыслями и чувствами. И все же он ничего не мог с со­бой поделать: его до нервной дрожи пугало то, какое имя ему может открыться.

Эрагон очень надеялся, что в течение ближайших дней им с Сапфирой удастся отыскать свои имена, но уверен в этом не был. Его беспокоил не только успех экспедиции на Врёнгард. Ему очень не хотелось, чтобы Глаэдр или Сапфира первыми назвали ему его истинное имя. Если ему предстояло услышать, как все его существо заключа­ют в рамки одного слова или выражения, то услышать это слово ему все же хотелось первым, не доверяя его поиски чужим умам.

Эрагон вздохнул и стал подниматься по пяти обвалив­шимся каменным ступеням на просторное крыльцо перед входом в здание. Это был так называемый дом-гнездо, как выразился Глаэдр. По меркам Врёнгарда, дом был неболь­шой, почти незаметный, однако же в нем было три этажа, а во внутренних помещениях Сапфира передвигалась без особого труда. Юго-восточный угол дома обвалился внутрь вместе с частью потолка, но в целом этот «дом-гнездо» со­хранился неплохо.

Шаги Эрагона гулким эхом отдавались в пустых поме­щениях, когда он, пройдя под аркой главной двери, двинул­ся по некогда очень красивому, гладкому и сверкающему, полу в главный зал. Пол был сделан из какого-то прозрач­ного материала, в который были как бы вмурованы свер­кающие извилистые лезвия разноцветных клинков, со­здававшие удивительный и довольно сложный орнамент. Каждый раз, глядя на него, Эрагон думал, что эти пере­секающиеся линии вот-вот сложатся в некую узнаваемую форму, но этого никогда не происходило.

Гладкая поверхность пола была покрыта паутиной мельчайших трещинок. Трещинки расходились в разные стороны, и от груды мусора, образовавшейся там, где об­валилась часть стены и потолка. В пролом уже пробра­лись длинные щупальца плюща, свисавшие с потолка, словно куски узловатых веревок. С них капала вода, со­бираясь на полу в мелкие, но довольно широкие лужи; звук падающих в лужи капель эхом разносился по всему зданию, напоминая неумолчный, хотя и не слишком рит­мичный барабанный бой, и Эрагону порой казалось, что он просто сойдет с ума, если так и будет все это время’ слушать этот бой.

Перед северной стеной полукругом были выложены камни, которые притащила Сапфира, пытаясь как-то за­щитить их стоянку. Ей в итоге удалось сложить стенку вы­сотой более шести футов. Преодолев этот барьер, Эрагон спрыгнул на пол, снова приземлившись не слишком удач­но, и выругался себе под нос.

Сапфира вылизывала переднюю лапу, но тут же пере­стала этим заниматься и посмотрела на него. Эрагон чув­ствовал, какой вопрос она хочет ему задать, и отрицатель­но помотал головой. Сапфира тут же вернулась к прежнему занятию, а он, сняв с себя плащ, подошел к костру — ко­стрище они устроили у самой стены, — расстелил на полу возле него промокший плащ, стащил покрытые коркой грязи сапоги и тоже пристроил их поближе к огню.

«Похоже, дождь так и будет идти?» — спросила Сапфира.

«Возможно».

Эрагон, присел на корточки у огня, погрелся немно­го и перебрался на свой спальный мешок, удобно при­слонившись к стене и наблюдая за тем, как ловко Сап­фира работает своим алым языком, вылизывая мягкие кожистые складки у основания когтей. Ему вдруг при­шла в голову одна мысль, и он пробормотал заклятие на древнем языке, но, к своему разочарованию, не ощутил от этих слов ни малейшего прилива энергии, да и Сап­фира никак на это заклятие не отреагировала, в отли­чие, например, от Слоана, когда Эрагон произнес вслух его истинное имя.

Эрагон закрыл глаза и откинул голову назад.

Его приводило в отчаяние то, что он не в состоянии даже истинное имя Сапфиры разгадать. Он мог бы со­гласиться с тем, что толком не понимает самого себя, но Сапфиру-то он знал с того мгновения, как она проклюну­лась из яйца, он делил с нею почти все ее мысли и вос­поминания. Разве могли быть какие-то уголки в ее душе, где она хранила бы от него какую-то тайну? Как ему уда­лось разобраться в сути такого убийцы и предателя, как Слоан, если в своей собственной душе и в душе Сапфи­ры, связанной с ним и любовью, и магией, он разобраться не может? Неужели потому, что Сапфира — дракон, а он, Эрагон, — человек? А может, потому, что Слоан в целом куда примитивней Сапфиры?

Нет, этого ему никогда не понять!

Одно из упражнений, которые они с Сапфирой — по со­вету Глаэдра — выполняли, заключалось в следующем: они рассказывали друг другу о тех недостатках и промахах, ко­торые успели заметить. Это упражнение здорово сбивало спесь. Глаэдр также делился с ними своими соображени­ями на этот счет, и, хотя старый дракон всегда был доста­точно великодушен, Эрагона мучило чувство уязвленной гордости, когда Глаэдр перечислял его разнообразные промахи. И это тоже, как прекрасно понимал Эрагон, сле­довало принять во внимание, пытаясь отыскать свое ис­тинное имя.

Для Сапфиры самым сложным оказалось смирить соб­ственное тщеславие — эту свою черту она дольше всего отказывалась за собой признавать. А для Эрагона камнем преткновения оказалась его чрезмерная самоуверенность, в которой его не раз обвинял Глаэдр; среди его недостат­ков, впрочем, были и легкомысленное отношение к тем, кого он убивал на поле брани, и чрезмерная раздражитель­ность, и эгоизм, и гневливость — словом, масса пороков, которым он, как и многие другие, был подвержен.

И все же, хотя они старались разобрать характеры друг друга по косточкам и так честно, как только могли, особых результатов это по-прежнему не давало.

«Сегодня и завтра — у нас осталось только два дня. — Мысль о том, что они вернутся к варденам с пустыми ру­ками, была для Эрагона мучительной. — Как же нам тогда победить Гальбаторикса? Еще несколько дней, и наши жиз­ни, вполне возможно, перестанут нам принадлежать. Мы станем его рабами, как Муртаг и Торн».

Он еле слышно выругался и невольно стукнул кулаком по полу.

«Спокойней, Эрагон», — услышал он голос Глаэдра и за­метил, что старый дракон заслонил свои мысли от Сапфи­ры, чтобы она их не услышала.

«Как я могу быть спокоен?!» — прорычал в ответ Эрагон.

«Легко быть спокойным, когда не о чем тревожиться. Но истинное проявление самообладания — это умение оставаться спокойным в любой, даже самой мучительной, ситуации. Ты не можешь позволить гневу или отчаянию затуманить твой разум. Сейчас это совершенно недопусти­мо. Сейчас тебе особенно необходимо, чтобы голова твоя оставалась ясной».

«А ты всегда мог оставаться спокойным? В любых обстоятельствах?»

Старый дракон, похоже, усмехнулся:

«Нет. Я частенько рычал от бешенства, кусался, ломал деревья, рыл землю, а однажды снес вершину одной горы в Спайне. Многие драконы тогда выразили мне свое пори­цание. Но я прожил уже достаточно долго, так что у меня хватило времени понять, что вспыльчивость — плохой со­юзник. У тебя пока что нет за плечами такого жизненного опыта, но позволь мне поделиться с тобой своим. Отпусти все свои тревоги и сосредоточься только на одной насущ­ной задаче. Пусть будущее будет таким, каким ему суждено быть; излишняя суета по этому поводу только способствует воплощению твоих страхов в жизнь. Во всяком случае, ве­роятность этого существенно возрастает».

«Я понимаю, — вздохнул Эрагон. — Но до чего же это нелегко!»

«Конечно, нелегко. Мало что из стоящих знаний дает­ся легко». — И Глаэдр умолк, погрузившись в собственные мысли.

А Эрагон выудил из седельной сумки миску, перебрался через наваленные Сапфирой камни и босиком добрался до одной из луж, скопившихся под проломом. Снова начался моросящий дождь, и лужа успела существенно расширить­ся, а весь пол вокруг стал мокрым и скользким. Присев возле лужи на корточки, Эрагон принялся руками зачерпы­вать воду и выливать ее в миску.

Как только миска наполнилась, он отошел от лужи на пару шагов, поставил ее на большой камень и, мысленно представив себе Рорана, прошептал: «Драумр копа!»

Вода в плошке задрожала, покрылась рябью, затем успокоилась и стала совершенно белой. На этом чисто-бе­лом фоне появилось изображение Рорана, который шел рядом с Хорстом и Олбрихом, ведя под уздцы жеребца Сноуфайра. Все трое выглядели усталыми и прихрамыва­ли, поскольку у всех были явно в кровь стерты ноги. Но все они были по-прежнему при оружии, и Эрагон понял, что в плену никто из них пока не оказался и противостояние Империи продолжается.

Затем он точно так же с помощью своего «магическо­го зеркала» вызвал образ Джормундура, затем — Солем­бума, который терзал только что пойманную малиновку, а затем — Арьи, но тут ему не повезло: магическая защита скрыла Арью от его глаз, и он сумел увидеть только какое-то черное пятно.

Остановив действие заклинания, Эрагон выплеснул воду обратно в лужу, снова перебрался через барьер, ограж­давший их «лагерь», и увидел, что Сапфира сонно потяги­вается, выгибая спину, как кошка, и зевая во всю пасть.

«Как они?» — спросила она у Эрагона.

«Вне опасности, насколько я могу судить».

Он сунул плошку в седельную сумку, снова устроился на спальном мешке и, прикрыв глаза, вернулся к попыткам отыскать или угадать свое истинное имя. Каждые несколь­ко минут в голову ему приходил очередной вариант, но ни один из них не затрагивал в его душе нужной струны, и он отвергал их один за другим, начиная все снова. Все имена, которые он оказался способен выдумать, обладали опре­деленными константами: он — Всадник; он очень любит Сапфиру и Арью; он страстно мечтает победить Гальба­торикса; он тесно связан родственными узами с Рораном, Гэрроу и Бромом; он — сводный брат Муртага, и в жилах у них течет немало родственной крови. Но в какой бы ком­бинации Эрагон ни сопоставлял эти элементы, ничто в его душе на это не откликалось. Было совершенно очевидно, что он упускает некий важнейший аспект собственного «я», так что имена, которые он составлял, становились все длиннее, потому что ему казалось, что так он может слу­чайно наткнуться именно на ту характеристику собствен­ной натуры, которую ищет.

Когда произнесение каждого из этих имен стало зани­мать более минуты, Эрагон понял, что зря тратит драгоцен­ное время. Пришлось снова пересмотреть все исходные дан­ные. Он был убежден, что его ошибка заключается в том, что он попросту что-то просмотрел или же не придал значения некоему совершенному ранее просчету. Люди, встречавши­еся ему на жизненном пути, крайне редко сами соглашались признать собственное несовершенство, и он понимал, что тоже грешит этим. Необходимо было как-то излечить себя от подобной слепоты, пока еще есть немного времени. Эта слепота, несомненно, была порождена его гордыней и само­уверенностью, ибо он всегда был о себе высокого мнения, даже когда это и было совершенно неоправданным. Но те­перь он больше не имел права допускать столь завышенной самооценки, не мог дольше обманывать себя.

И он продолжал думать, а день все тянулся, и по-прежнему все попытки заканчивались неудачей.

Дождь усилился, проклятый барабанный бой дожде­вых капель по лужам тоже. Это страшно раздражало Эра­гона — в таком шуме очень трудно было еще хоть что-нибудь услышать, и к ним мог незаметно подкрасться кто угодно. После той первой их ночи на Врёнгарде он больше ни разу не видел тех странных фигур в темных плащах с капюшо­нами, пересекавших город извивающейся вереницей; не сумел он также обнаружить ни их следов, ни даже про­блеска их мыслей. Тем не менее он постоянно ощущал их присутствие, а потому ему все время казалось, что на них с Сапфирой в любой момент могут напасть.

Серый свет дня постепенно померк, сменившись су­мерками, а потом и темной, беззвездной ночью. Эрагон подбросил в костер дров; собственно, костер служил им единственным источником света; его желтое пламя каза­лось просто большой свечой в этом огромном, полном гул­кого эха, старинном доме. Отблески костра отражались в полированных плитах пола, сверкавшего, как гладкий лед; резкие, как клинки, цветные лезвия, вмурованные в плиты пола, постоянно отвлекали Эрагона от его основ­ного занятия.

Ужинать он не стал, хоть и был голоден. Он чувство­вал, что слишком напряжен и не сможет спокойно перева­ривать пищу. Кроме того, ему казалось, что полный желу­док замедлит работу мысли. Он давно заметил, что лучше всего голова работает, когда в желудке пусто.

И Эрагон решил не есть до тех пор, пока не узнает свое истинное имя. Или до тех пор, пока не придется улетать с острова.

Прошло еще несколько часов. Они с Сапфирой почти не разговаривали, но он чувствовал ее настроение и ос­новное направление ее мыслей, как и она — его мысли и настроение.

Когда Эрагон, потеряв надежду, решил лечь спать — с одной стороны, он устал и хотел отдохнуть, а с другой стороны, надеялся, что во сне ему что-нибудь откроется, — Сапфира вдруг взвыла и, вытянув правую лапу, громко по­стучала ею об пол. От этого в костре подскочили и рассы­пались горящие ветки, и к почерневшему потолку взвился целый сноп ярких искр.

Эрагон в тревоге вскочил на ноги, выхватывая Брисингр и напряженно вглядываясь во тьму, лежавшую за пределами ограждавшей их каменной стенки. Но мгнове­нием позже он понял: Сапфира вовсе не встревожена и не рассержена; она была вне себя от восторга.

«У меня получилось! — воскликнула она, аркой изгибая шею и выпуская в соседнюю комнату струю синего пламе­ни. — Я узнала его, свое истинное имя!»

И она произнесла что-то на древнем языке. В глубине души Эрагона словно колокол ударил, и он заметил, как че­шуя Сапфиры словно вспыхнула, освещенная неким ярким внутренним светом — в эти мгновения казалось, что ее че­шуя сделана из звездной пыли.

Имя Сапфиры было поистине великолепно, но была в нем и некая затаенная печаль, ибо оно называло ее последней самкой в роду. В этом имени Эрагону слыша­лись ее любовь и преданность, которые она испытыва­ла к нему; в нем также чувствовались многие черты ее характера, свойственные ей как незаурядной личности. Большую их часть он узнавал, но некоторые — нет. Ее не­достатки были столь же очевидны, как и ее достоинства, но в целом впечатление было прекрасное: огонь, красота, величие.

Сапфира, вздрагивая от восторга, пошевелила крылья­ми и гордо заявила Глаэдру:

«Теперь я знаю, кто я такая!»

«Молодец, Бьяртскулар! — похвалил ее Глаэдр, и Эра­гон почувствовал, как сильно он за нее рад. — Твоим име­нем действительно можно и нужно гордиться. Но я не стану снова повторять его даже тебе самой, пока мы не окажемся… у той скалы, которую здесь искали и нашли. Ты теперь должна быть очень осторожна, должна тща­тельно скрывать свое имя — особенно теперь, когда ты его узнала».

Сапфира моргнула и снова пошевелила крыльями: «Да, учитель». Охватившее ее возбуждение ощущалось почти физически.

Эрагон сунул Брисингр в ножны и подошел к ней. Она склонила к нему голову, а он погладил ее и прижался лбом к ее твердой колючей чешуе, чувствуя, как острые края че­шуи впиваются ему в пальцы и в кожу на лице. Горячие сле­зы текли у него по щекам.

«Почему ты плачешь?» — с тревогой спросила Сапфира.

«Потому что… мне так повезло, что мы с тобой единое целое!»

«Ах, маленький брат…»

Они еще немного поговорили — Сапфире не терпелось обсудить то, что она о себе узнала, да и Эрагон слушал ее с удовольствием, хотя душу его и терзало горькое чувство собственной беспомощности. Ведь он-то свое истинное имя угадать так и не сумел!

Затем Сапфира свернулась клубком на своей половине и заснула, оставив Эрагона предаваться печальным мыс­лям у гаснущего костра. Глаэдр не спал, и порой Эрагон об­ращался к нему с вопросами, но по большей части старый дракон предпочитал хранить молчание.

Медленно текли часы, и Эрагона все сильней охва­тывало отчаяние. Его время истекало — в идеале они с Сапфирой должны были бы улететь обратно еще вче­ра, — однако, сколько он ни старался, ему не удавалось правильно описать свой характер с помощью слов древ­него языка.

Было уже далеко за полночь, когда дождь прекратился.

Эрагон решил прервать свои мучительные попытки, вскочил — он был слишком возбужден, чтобы спать, да и просто сидеть был уже не в силах, — и сказал Глаэдру:

«Пойду прогуляюсь».

Он ожидал, что тот станет возражать, однако старый дракон сказал лишь:

«Оставь здесь оружие и доспехи».

«Почему?»

«Что бы тебе ни встретилось, ты должен предстать перед ним один и безоружный. Ты не сможешь понять, из чего ты сделан, если станешь полагаться на чью-то помощь или хотя бы на помощь оружия».

Слова Глаэдра показались Эрагону весьма разумными, но все же он колебался. Затем отстегнул меч и кинжал, снял с себя металлическую кольчугу и положил все это на пол. Потом натянул сапоги, накинул плащ, по-прежнему влажный, и на всякий случай подтащил седельные сумки поближе к Сапфире, особенно ту, где хранилось сердце сердец Глаэдра.

Когда Эрагон уже готовился перепрыгнуть через коль­цо камней, окружавших их «лагерь», Глаэдр сказал ему:

«Делай все, что нужно, но будь осторожен».

Снаружи Эрагон с удовольствием увидел куски чистого звездного неба. Даже луна светила достаточно ярко в про­светы меж облаками, и окрестности были хорошо видны. Он немного постоял, качаясь с пятки на носок и не зная, в какую сторону направиться, а потом рысцой побежал к центру разрушенного города. Через несколько секунд мрачное настроение вернулось к нему, охватив его с новой силой, и он перешел на быстрый бег.

Слушая собственное дыхание и стук сапог по мощеным улицам, Эрагон спрашивал себя: «Кто же я?» Но ответа не получал.

Он бежал, пока хватало дыхания, но, даже начав за­дыхаться, все-таки еще немного пробежал, а потом, когда стали отказывать не только легкие, но и ноги, остановился возле заросшего сорняками фонтана и оперся руками о его бортик, восстанавливая дыхание.

Вокруг высились громады полуразрушенных зданий: темные и нахохлившиеся, они выглядели точно гряда ста­рых, осыпающихся гор. Фонтан находился в центре про­сторной площади или двора какого-то дворца, превратив­шегося в груду каменных обломков.

Эрагон рывком оттолкнулся от края фонтана и медлен­но сделал круг. Вдалеке слышалось утробное пение лягушек-быков, и этот странный гулкий хор звучал особенно мощно, когда выступали наиболее крупные особи.

Внимание Эрагона привлекла потрескавшаяся камен­ная плита в нескольких шагах от него. Он подошел ближе, взялся за ее край и с некоторым напряжением приподнял. Хотя мускулы у него на руках горели от напряжения, он от­нес плиту на край площади и бросил в траву.

Она приземлилась с мягким, но приятным стуком.

Эрагон быстро вернулся к фонтану, расстегнул плащ, надел его на какую-то статую и подбежал к следующему ка­менному обломку с острыми краями, явно отколовшемуся от крупной плиты. Он подсунул под его край пальцы, при­поднял и взвалил на плечо.

Примерно час он возился с расчисткой площади. Не­которые куски были такими большими, что ему пришлось воспользоваться магией, чтобы поднять их, но в основном он справлялся и собственными силами. Работал он мето­дично, двигаясь взад-вперед и останавливаясь, чтобы по­добрать любой кусок мусора, который попадался ему на глаза, большой или маленький.

Вскоре он весь взмок и с удовольствием снял бы рубаху, но у обломков порой были такие острые края, что он впол­не мог порезаться, а у него и так хватало ссадин и порезов и на груди, и на плечах, и на руках.

Тяжелая работа помогала прояснить мысли, поскольку требовала крайне мало умственных усилий и позволяла со­средоточиться на чем-то главном.

Эрагон, поглощенный проблемами самооценки, от­дыхал после переноса очередного, особенно тяжелого, куска каменного карниза, когда послышалось угрожаю­щее шипение, и он, подняв глаза, увидел огромную улитку сналгли — на этот раз вместе с раковиной она была добрых шесть футов высотой! — которая выкатилась из темноты с поразительной быстротой. Мягкая, бесформенная тварь сильно вытянула вперед шею, ее безгубый рот казался чер­ной щелью, перерезавшей ее плоть, выпученные глаза смо­трели прямо на Эрагона. При свете луны мякоть сналгли сверкала, как серебро, и точно так же сверкала дорожка слизи, тянувшаяся за улиткой.

— Летта, — сказал Эрагон, выпрямляясь и стряхивая с израненных рук капли крови. — Оно ач неат трейя еом веррунсмал едта, о, сналгли! (что означало: «Ты же не хо­чешь сражаться со мной, о, сналгли!»)

После такого предостережения улитка несколько за­медлила ход, втянула внутрь свои глаза на стебельках и остановилась всего в нескольких шагах от Эрагона. За­тем она снова зашипела и свернула влево, явно намерева­ясь напасть на него с фланга.

— Э нет, не вздумай! — пробормотал он, поворачиваясь следом за нею и поглядывая через плечо, не подползают ли к нему и другие сналгли.

Гигантская улитка, похоже, поняла, что застать добычу врасплох ей не удастся, и снова остановилась, шипя и на­ставив на Эрагона свои глазищи размером с добрый кулак.

— Ну что ты свистишь, как забытый на огне чайник? — спросил он.

Глаза сналгли вдруг стали довольно быстро вращаться, и она бросилась на Эрагона, колыша краями своего пло­ского брюха, точно подолом юбки.

Эрагон выждал и в самую последнюю секунду отско­чил в сторону. Улитка, разумеется, промахнулась. А он рассмеялся, шлепнул ее по раковине и сказал: «Ты у нас не слишком большого ума, верно?» — а потом, пританцовывая и уворачиваясь от сналгли, принялся дразнить ее, произ­нося на древнем языке всякие оскорбительные прозвища.

Улитка, казалось, вот-вот взорвется от злости — шея у нее раздулась, ротовая щель стала еще шире, и она те­перь не только шипела, но и начала плеваться, продолжая с редкостной свирепостью бросаться на Эрагона. Однако он каждый раз в последний момент отпрыгивал в сторону, и сналгли наконец устала от этой борьбы. Она отползла на десяток шагов и остановилась, глядя на Эрагона выпучен­ными глазищами.

— Как тебе только вообще удается кого-то поймать, та­кой неповоротливой? — спросил Эрагон насмешливым то­ном и показал улитке язык.

Она снова зашипела, развернулась и поползла во тьму.

Эрагон выждал несколько минут, удостоверился в том, что сналгли окончательно ушла, и снова принялся за рас­чистку мусора.

— Может, мне назвать себя Победителем Улиток? — пробормотал он, катя кусок разбитой колонны. — Эрагон Губитель Шейдов и Победитель Улиток… Да все просто со страху помрут, услышав такое имя!

Близилось утро, когда Эрагон наконец бросил послед­ний кусок каменной плиты в траву, росшую вокруг расчи­щенной им площади. Он немного постоял, чтобы отдышать­ся, и вдруг почувствовал, что замерз, проголодался и просто устал; к тому же здорово саднило царапины на руках.

Ему удалось расчистить всю ту часть площади, что при­мыкала к северному краю огромного замка, почти полно­стью разрушенного во время сражения; уцелели лишь часть его задней стены и одна увитая плющом колонна там, где раньше был вход.

Дольше всего взгляд Эрагона задержался именно на этой колонне. Над ней ярко сияли звезды — красные, си­ние, белые, — выглянув в прореху меж облаков; звезды сверкали, как бриллианты, и Эрагона охватило странное чувство близости к этим звездам, ощущение того, что они что-то значат для него и он должен обязательно это учесть.

Не заботясь о последствиях, он подошел к основанию этой колонны, перебравшись через очередную груду му­сора, и, подняв руку как можно выше, ухватился за самый толстый стебель обвивавшего колонну плюща.

Стебель был ворсистый, толщиной, наверно, с его предплечье.

Эрагон потянул за него, но тот держался крепко, и тог­да он, подпрыгнув, начал карабкаться по колонне вверх. В ней было, должно быть, сотни три футов, но он упор­но полз вверх, понимая, что поступает безрассудно, но, с другой стороны, именно безрассудным он себя сейчас и чувствовал.

Примерно на середине колонны побеги плюща стали более тонкими и начали отрываться под весом Эрагона, так что ему пришлось вести себя более осторожно и хва­таться только за основной стебель или самые крупные его ответвления.

Усталые руки уже почти отказывали, когда он наконец добрался до верхушки, которая была еще относительно це­лой и являла собой просторную квадратную площадку, на которой вполне можно было передохнуть, даже для обеих ног места хватало.

Чувствуя, что конечности у него дрожат от усталости, Эрагон сел, скрестил ноги и положил руки на колени ис­царапанными ладонями вверх, чтобы прохладный воздух немного остудил их.

Под ним раскинулся разрушенный город — настоящий лабиринт, где порой гулким эхом отдавались какие-то странные вопли, а в некоторых местах, особенно возле за­росших искусственных прудов, словно волшебные фона­рики, мерцали огоньки на мордах лягушек-быков.

«Лягушки-удильщики, — вдруг подумал он, вспомнив слова древнего языка. — Вот как их настоящее имя: лягуш­ки-удильщики». И понял, что прав, потому что это имя как-то сразу вошло в его душу, точно ключ в замок.

Затем он переместил свой взгляд на то скопление раз­ноцветных звезд, из-за которого, собственно, и полез на колонну. Затаив дыхание, он сосредоточился и замер, чтобы сияние звезд казалось ровным и непрерывным. От холода, голода и усталости голова работала как-то удиви­тельно ясно и четко; ему казалось, что он, отделившись от собственного тела, плывет над землей, чутко прислушива­ясь к настороженной тишине этого города и этого остро­ва, остро чувствуя каждый вздох ветерка, каждый звук и каждый запах.

Сидя на вершине колонны, Эрагон снова перебрал в уме множество разных имен, и, хотя ни одно из них полностью его не удовлетворяло, это отчего-то не особен­но его огорчило, ибо та ясность ума, которую он ощущал, была слишком глубока, а его душевное спокойствие не мог­ла, казалось, смутить ни одна неудача.

«Как же можно уместить все то, что ты собой представ­ляешь, в несколько слов?» — думал он. И продолжал раз­мышлять над этим, когда вдруг заметил некоторые пере­мены в звездном небе у себя над головой.

Три весьма уродливые тени мелькнули в вышине — точно клочки темного облака — и приземлились на крышу слева от Эрагона. Стали видны знакомые, похожие на фи­линов, силуэты. «Филины» встопорщили колючие перья и уставились на юношу сверкающими злобными глазища­ми, тихо переговариваясь о чем-то друг с другом. Затем два «филина» расправили крылья, казавшиеся во тьме как бы лишенными объема, однако же на краях снабженные острыми когтями, как у драконов. Пока эти двое потяги­вались и скребли когтями, третий «филин» не шевелился, прижимая лапами останки лягушки-быка.

Эрагон несколько минут наблюдал за грозными пти­цами, и они, судя по всему, тоже за ним наблюдали, потом они разом взлетели — причем совершенно бесшумно, как призраки, — и исчезли где-то на западной окраине города.

Ближе к рассвету, когда на востоке меж двух горных вершин загорелась утренняя звезда, Эрагон спросил себя: «Так чего же я, собственно, хочу?»

Странно, но до сих пор он себе этого вопроса не зада­вал. Да, он, как все вардены, хотел свергнуть власть Гальба­торикса. А потом? Если бы им действительно удалось побе­дить — что дальше? С тех пор как они с Бромом и Сапфирой покинули долину Паланкар, Эрагон всегда считал, что ког­да-нибудь они с Сапфирой туда вернутся и будут жить вбли­зи его любимых гор. Однако же, обдумывая подобную пер­спективу, он все чаще понимал, что она уже не кажется ему столь привлекательной, как в ранней юности.

Он вырос в долине Паланкар, и она навсегда останет­ся для него родным домом. Но разве там осталось что-то дорогое для него или для Сапфиры? Карвахолл разрушен, и даже если его когда-нибудь отстроят заново, прежним ему никогда уже не стать. Кроме того, большая часть дру­зей, которых они с Сапфирой успели приобрести, про­живает в иных местах; все это представители различных рас, и всем им они с Сапфирой чем-то обязаны, и эти обя­зательства никак нельзя сбрасывать со счетов. После всего того, что они видели и совершили, Эрагону с трудом пред­ставлялось, что им с Сапфирой будет достаточно жизни в самом обычном, захолустном селении. Ведь небо — не плоскость, а бескрайнее пустое пространство. И земля, оказывается, круглая…

Если бы даже они и вернулись в Карвахолл, то чем они могли бы там заниматься? Выращивать коров или воз­делывать пшеничные поля? У Эрагона не было никакого желания жить землепашеством, как та семья, в которой он вырос. Он — Всадник, а Сапфира — его дракон; их судьба и вечная обязанность — всегда быть на переднем крае исто­рии, защищать мир и покой Алагейзии, а не сидеть у ками­на, толстея и становясь ленивыми.

И потом еще Арья… Если они с Сапфирой поселятся в долине Паланкар, Арью он будет видеть крайне редко, а может, и никогда больше не увидит.

— Нет! — громко сказал Эрагон, и это слово прозвуча­ло в тишине, точно удар молота. — Я не хочу возвращаться назад.

Холодок пробежал у него по спине. Он давно уже пони­мал, как сильно изменился с тех пор, как вместе с Бромом и Сапфирой отправился выслеживать тех раззаков, но все это время он цеплялся за представления о том. что где-то в глубине, в самой своей сути остается тем же мальчиком из Карвахолла. Только теперь он окончательно понял, что это не так. Того мальчика, каким он был, когда впервые по­кинул пределы долины Паланкар, давно уже нет. Он, Эра­гон, даже выглядит теперь совсем иначе, действует иначе, думает иначе; он больше не намерен возвращаться к преж­ней своей жизни.

Эрагон глубоко вздохнул и медленно, с каким-то дро­жащим придыханием, выпустил воздух из легких, так же медленно осознавая открывшуюся ему истину.

— Я больше не тот, кем был. — Когда он произнес это вслух, мысль его, казалось, стала материальной, ощутимой физически.

А когда первые лучи солнца осветили восточный край неба над древним островом Врёнгард, некогда служившим обителью драконам и Всадникам, Эрагону пришло в голову одно имя, и как только он об этом имени подумал, его вдруг охватило чувство уверенности.

Он произнес его про себя, чтобы пока что оно могло прозвучать лишь в самых сокровенных глубинах его души, и все его тело разом откликнулось на этот призыв, ожи­ло — казалось, Сапфира одним ударом разрушила некое препятствие, вставшее у него на пути.

У Эрагона от волнения перехватило дыхание. Он то плакал, то смеялся — смеялся от радости, ибо ему наконец-то удалось найти это имя, и плакал, вспоминая все свои неудачи, все свои ошибки, которые теперь стали ему совер­шенно очевидны, и он лишился спасительных заблужде­ний, способных его утешить.

— Я не тот, кем был когда-то, — шептал он, стиснув ру­ками край площадки на вершине колонны, — но теперь я знаю, кто я есть!

Это имя — его истинное имя — оказалось слабее и об­ладало большим количеством изъянов, чем ему хотелось бы, и он проклинал себя за это. Однако оно проявило в нем и много такого, чем с полным правом можно было восхи­щаться. И чем больше Эрагон думал обо всем этом, тем отчетливее воспринимал суть своего характера, суть свое­го внутреннего «я» — свое истинное имя. Нет, он был дале­ко не самым лучшим человеком в мире, но и самым худшим он тоже не был.

— И я ни за что не сдамся! — прорычал он.

Его утешало то, что суть его личности отнюдь не каза­лась ему неизменной; он, безусловно, мог ее исправить, ис­править самого себя — нужно было только захотеть. И он, сидя высоко над городом, поклялся себе, что в будущем не­пременно постарается стать лучше, даже если это будущее и окажется к нему слишком суровым.

По-прежнему то смеясь, то плача, Эрагон поднял лицо к небу, широко раскинул руки и вскоре ощутил в душе глу­бокий покой, на дне которого притаились радость и сми­рение. Несмотря на запрет Глаэдра, он еще раз, уже шепо­том, произнес свое истинное имя, и снова все его существо всколыхнулось под воздействием этих слов.

Некоторое время он постоял на вершине колонны с ши­роко раскинутыми в стороны руками, словно приветствуя свою судьбу, а потом головой вперед нырнул вниз, к земле, и за мгновение до удара произнес: «Вёохт», замедляя паде­ние, и аккуратно приземлился на потрескавшуюся камен­ную плиту, точно выйдя из доставившей его кареты.

Затем он вернулся к фонтану в центре площади, оты­скал свой плащ и, видя, что солнечные лучи уже освещают весь разрушенный город, поспешил к своему «дому-гнез­ду», мечтая поскорее рассказать Сапфире и Глаэдру о сво­ем открытии.