Глава 73. Разрозненные сведения – Книга Эрагон 4 Наследие

.

Когда они с Сапфирой прибыли в Урубаен, Эрагон был удивлен тем, что Насуада уже успела сменить название города на старинное — Илирия — из уважения к его исто­рии и наследию.

Также, к своему большому огорчению, он узнал, что Арья уже отбыла в Эллесмеру вместе с Датхедром и други­ми знатными эльфийскими лордами, забрав с собой зеле­ное драконье яйцо, которое нашла в цитадели.

Впрочем, Арья оставила ему у Насуады письмо, в кото­ром объясняла, почему уехала так поспешно: она должна была сопровождать тело Имиладрис в Дю Вельденварден, чтобы достойным образом похоронить ее. Что же касается зеленого яйца, то она писала следующее:

И поскольку Сапфира выбрала тебя, человека, быть ее Всад­ником, то было бы справедливо, если бы следующим Всадником стал эльфу если, конечно, тот малыш, что живет в яйце, с этим согласится. Я бы хотела, чтобы это осуществилось без отлага­тельств. Дракон уже и так слишком задержался в своей скорлу­пе. Поскольку в другом месте есть еще немало яиц — место это я, разумеется, называть не стану, — ты, надеюсь, не сочтешь мой поступок проявлением излишней самоуверенности или предосу­дительного предпочтения по отношению к моей расе. Я посове­товалась по этому вопросу с Элдунари, и они с моим решением согласились.

Поскольку и Гальбаторикс, и моя мать теперь ушли в пу­стоту, я более не желаю оставаться послом у варденов. Я пред­почла бы возобновить свое прежнее занятие — перенос драконьих яиц с места на место, как это было, когда мы искали будущегоВсадника для Сапфиры. Разумеется, посол, осуществляющий связь между нашими народами, по-прежнему необходим. А пото­му мы с Датхедром решили назначить на эту должность одного молодого эльфа по имени Ванир, с которым ты познакомился, когда был в Эллесмере. Он выразил желание побольше узнать о людях, и это представляется мне достойной причиной для того, чтобы он занял пост посла — если, конечно, он не проявит полной некомпетентности.

В письме было и еще несколько строк, но Арья так и не написала, когда сможет и сможет ли вообще вернуть­ся в западную часть Алагейзии. Эрагон очень обрадовал­ся ее письму и был благодарен ей за внимание, но все же страшно жалел, что она не дождалась его возвращения. После ее отъезда в его душе словно возникла брешь, и хотя он довольно много времени проводил с Рораном и Катриной, а также с Насуадой, эта болезненная пустота никак не заполнялась. И в совокупности с непреходящим ощущением того, что они с Сапфирой попросту тратят время зря, создавала у него ощущение собственной не­нужности. Эрагону часто казалось, что он воспринимает себя как бы со стороны, точно чужой человек. Он пони­мал причину возникновения подобных ощущений, но не мог придумать для себя никакого иного лекарства, кроме времени.

По дороге в Урубаен Эрагону пришло в голову, что он мог бы, воспользовавшись древним языком, а точнее, именем всех имен, попытаться удалить из души Эльвы последние следы своего неудачного «благословения», которое в итоге оказалось для нее проклятием. Эльва теперь постоянно жила во дворце Насуады, в собственных покоях. Эрагон пришел к ней, изложил свою идею и спросил, чего бы хотела она сама.

Как ни странно, Эльва не проявила особой радости. Она нахмурилась и молча уставилась в пол. И в такой позе, бледная, мрачная и безмолвная, просидела, наверное, с час. А Эрагон покорно сидел рядом с нею и ждал.

Затем Эльва наконец подняла на него глаза и честно призналась:

— Не надо. Лучше я останусь такой, какая я есть. Спа­сибо, что спросил, но не надо. Мой дар — или проклятие — стал слишком существенной частью моего «я», чтобы мож­но было с легкостью от него отказаться. Без способности чувствовать чужую боль я стала бы просто никому не нуж­ным внебрачным ребенком, помехой, никчемным суще­ством, удовлетворяющим разве что любопытство тех, кто согласится держать меня при себе, тех, кто меня mepnuт. Со своими способностями я, конечно, все равно никому особенно не нужна, но все же иногда могу быть очень даже полезной. И потом, я обладаю определенной силой, кото­рой боятся другие, а значит, смогу сама распоряжаться соб­ственной судьбой, тогда как большинство девушек и жен­щин не могут себе этого позволить. — Эльва обвела рукой свою красиво убранную комнату. — Здесь я могу жить со­вершенно спокойно, мне здесь удобно, мне здесь не страш­но, и одновременно я могу приносить пользу, помогая Насуаде. А если ты отнимешь у меня мои способности, что же у меня останется? И что я тогда буду делать? Кем тогда буду? Нет. Лучше я останусь такой, какая я есть, и буду не­сти тяготы своего дара по собственной доброй воле. Но ты знай: я тебе действительно очень благодарна!

Через два дня после того, как Эрагон и Сапфира при­землились в городе, который отныне назывался Илирией, Насуада снова послала их в полет — сперва в Гилид, а затем в Кевнон. Эти два города давно уже находились во власти эльфов, так что Эрагон смог с легкостью воспользоваться именем имен и очистить их от чар Гальбаторикса.

Обоим — и Эрагону, и Сапфире — был особенно непри­ятен визит в Гилид. Он напомнил им о том, как ургалы по приказу Дурзы взяли Эрагона в плен, а также о гибели Оромиса.

А вот в Кевноне они провели трое суток. Он был не похож ни на один из других городов, которые они виде­ли раньше. Строения здесь были в основном деревянные, с крутыми крышами из дранки, а особенно большие дома были покрыты в несколько слоев. Коньки крыш украшали резные стилизованные изображения драконьей головы, а двери — резьба или красочный орнамент в виде много­численных узелков.

На обратном пути Сапфира предложила Эрагону чуть изменить маршрут. Он с радостью согласился, особенно когда она сказала, что этот небольшой крюк не займет V них много времени.

Из Кевнона Сапфира полетела на запад, через широ­ченный залив Фундор. Среди волн с белыми гребешками то и дело мелькали серые и черные силуэты огромных морских рыбин, а также киты, похожие на маленькие ко­жистые островки. Киты выдували из дыхала фонтаны воды и, взмахнув хвостом, ныряли обратно в безмолвные морские глубины.

На той стороне залива Фундор их встретили холодные порывистые ветры и горы Спайна. Каждую из этих гор Эрагон знал по имени. А потом под ними открылась до­лина Паланкар — впервые с тех пор, как они вместе с Бро­мом устремились в погоню за раззаками; казалось, что это было целую жизнь назад.

Из долины сразу пахнуло родным домом. Этот запах сосен, ив и берез напоминал о детстве, а леденящие укусы ветра — о том, что зима не за горами.

Они приземлились на обугленных развалинах Карвахолла, и Эрагон долго бродил по улицам, зарастающим сорными травами. Стая одичавших собак выбежала из березовой рощи. Они остановились, увидев Сапфиру, за­рычали и с визгом бросились в разные стороны. Сапфира рыкнула, выпустила им вслед облако дыма, но преследо­вать их не стала.

Кусок обгоревшего дерева хрустнул у Эрагона под ногами. Разруха, царившая в родной деревне, наводила на него глубокую печаль. Но он знал, что большая часть жителей Карвахолла по-прежнему живы. Если бы они вернулись, то наверняка смогли бы заново отстроить Карвахолл и сделали бы его даже лучше, чем прежде. Но дома и улицы, среди которых он вырос, теперь исчезли навсегда, и от этого ему казалось, что и сам он теперь чу­жой в этих местах. Запустение, царившее здесь, вызывало у него ощущение некой неправильности — так бывает во сне, когда все вроде бы знакомо, и в то же время все не так, все в беспорядке…

— Наш мир совершенно свихнулся, — прошептал он.

Он сложил небольшой костерок рядом с тем местом, где когда-то стояла таверна Морна, и приготовил большой котелок рагу. Пока он ел, Сапфира изучала окрестности, вынюхивая наиболее интересные следы.

Затем Эрагон отнес котелок, миску и ложку на берег реки Аноры и тщательно вымыл их в ледяной воде. По­том он еще долго сидел на корточках на скалистом берегу и смотрел на прыгающую на поверхности воды белую пену в дальнем конце реки — там начинались водопады Игалда, протянувшиеся вверх по течению на полмили, а затем ис­чезавшие за каменистым отрогом горы Нарнмор. Глядя на воду, Эрагон словно возвращался в тот вечер, когда принес домой яйцо Сапфиры, спрятанное в рюкзаке. Тогда он по­нятия не имел, что его ожидает в скором будущем, и даже не представлял, где может оказаться.

— Нам пора, — сказал он Сапфире, сидевшей у прова­лившегося колодца в центре деревни.

«Ты разве не хочешь побывать на вашей ферме?» — спросила она, когда он уселся в седло.

Он покачал головой:

«Нет. Лучше уж я буду вспоминать ее такой, какой она была прежде».

Сапфира была с ним согласна. Чувствуя его настрое­ние, она полетела на юг тем же путем, каким они когда-то покидали долину Паланкар. И Эрагон смог мельком уви­деть поляну, где стоял их дом, хотя видно было и не очень хорошо. Зато он мог представить себе, что и дом, и амбар по-прежнему на месте.

Над южным концом долины Сапфира поймала восхо­дящий поток воздуха и поднялась выше горы с голой каме­нистой вершиной. Это была гора Утгард. На ней высилась осыпающаяся сторожевая башня, которую когда-то по­строили Всадники, чтобы присматривать за обезумевшим королем Паланкаром. Башня когда-то называлась Эдоксиль, но теперь носила другое название — Риствакбаен, или «Место Печали», потому что именно здесь Гальбато­рикс убил Враиля.

Среди развалин башни Эрагон, Сапфира и сопрово­ждавшие их Элдунари отдали дань памяти этому вели­кому эльфу. Умаротх был особенно мрачен и смог лишь промолвить:

«Спасибо, что принесла меня сюда, Сапфира. Я никогда не думал, что снова увижу то место, где упал мой Всадник».

Затем Сапфира расправила крылья и, взлетев прямо с башни, устремилась прочь от долины Паланкар.

На полпути к Илирии с ними связалась Насуада, при­звав на помощь одного из заклинателей, и приказала им присоединиться к большому отряду варденов, пешим хо­дом следовавших из столицы в Тирм.

Эрагон обрадовался, когда выяснилось, что этим отря­дом командует Роран. При нем также были Джоад, Балдор, успевший полностью восстановить работоспособность вывихнутой руки после того, как эльфы ему ее вправили, и еще несколько бывших жителей Карвахолла.

Казалось странным, что некоторые жители Тирма от­казались сдаться даже после того, как Эрагон освободил их от клятв, данных Гальбаториксу. Притом было оче­видно, что вардены с помощью Сапфиры и Эрагона легко могут взять их город, стоит им только захотеть. Однако губернатор Тирма, лорд Ристхарт, потребовал предоста­вить им возможность стать независимым городом-государ­ством — с полной свободой выбирать собственного прави­теля и устанавливать собственные законы.

В конце концов, после нескольких дней переговоров Насуада согласилась на его условия, но потребовала, что­бы лорд Ристхарт присягнул ей на верность, как это сдела­ли король Оррин и другие, а также согласился подчинять­ся ее новым законам, касавшимся магов и заклинателей.

Из Тирма Эрагон с Сапфирой сопроводили отряд варденов по узкой полоске побережья на юг, до самой Куасты. Жителей Куасты, как и жителей Тирма, они также освободили от клятвы, данной Гальбаториксу. На этот раз губернатор города выразил полное согласие с правлением Насуады.

Затем Эрагон и Сапфира полетели далеко на север, в Нарду, и там у них все тоже получилось прекрасно. По­сле этого они смогли вернуться в Илирию и прожили не­сколько недель в замке, находившемся неподалеку от двор­ца Насуады.

Когда время позволяло, они летали в тот отдаленный замок, где Блёдхгарм и его заклинатели охраняли Элду­нари, спасенные из цитадели Гальбаторикса. Там они по­могали эльфам исцелять души драконов. Надо сказать, что успехи были, но дело шло медленно. Одни Элдунари выздоравливали быстрее, а другие — и это очень тревожи­ло Эрагона — просто переставали интересоваться жизнью или навсегда заблудились в лабиринтах собственной души. Даже самым старым и мудрым драконам вроде Валдра не удавалось вести с ними осмысленный разговор. Чтобы помешать сотням обезумевших драконов смутить разум и душу тех, кто пытался им помочь, большую часть Элду­нари эльфы держали в состоянии, близком к трансу и каж­дый раз для переговоров выбирали лишь нескольких.

Эрагон также трудился вместе с магами Дю Врангр Гата, извлекая из цитадели спрятанные там сокровища. Большая часть работы пала именно на него, поскольку никто из других заклинателей не имел ни знаний, ни опыта в обращении со множеством заколдованных арте­фактов, оставшихся после Гальбаторикса. Но Эрагон не возражал. Ему даже нравилось исследовать разрушенную крепость и раскрывать ее тайны. За минувшее столетие Гальбаторикс собрал там немыслимое множество вся­ких чудес, некоторые из них были чрезвычайно опасны. Самым любимым предметом Эрагона стала астролябия. Прикладывая ее к глазу, можно было увидеть звезды даже при свете дня.

Существование некоторых особенно опасных арте­фактов он, правда, сохранил в тайне, которую доверил только Сапфире и Насуаде. Обе они сочли, что слиш­ком рискованно распространять знания о подобных предметах.

Богатства, обнаруженные в цитадели, Насуада тут же использовала, чтобы накормить и одеть своих воинов, а также — чтобы восстановить оборонительные сооруже­ния городов, которые они завоевали. Кроме того, она пода­рила немалую сумму золотом каждому из подчинившихся ей королевств. Значительная часть, разумеется, досталась аристократам, но вполне достойные суммы получили даже самым бедные из крестьян. Этим жестом, по мнению Эра­гона, Насуада сразу завоевала расположение и верность многих своих подданных, хотя Гальбаторикс подобного поступка никогда бы не понял и не одобрил.

В цитадели также были найдены несколько сотен ме­чей, ранее принадлежавших Всадникам. Это были мечи самых разнообразных цветов и форм, сделанные как для людей, так и для эльфов. От этой находки поистине дух захватывало. Эрагон и Сапфира лично перенесли оружие в замок, где хранились Элдунари, заранее предвкушая тот день, когда оно снова понадобится Всадникам. Эрагон ду­мал, должно быть, Рюнён будет приятно узнать, что уцеле­ло так много ее великолепных клинков!

А в библиотеке Гальбаторикса были тысячи свитков и книг. Эльфы с Джоадом во главе составляли их каталог, заботливо откладывая в сторону те произведения, где со­держались тайные сведения о Всадниках или секретах ма­гического искусства.

Пока они разбирались во всем этом, Эрагон не переста­вал надеяться, что им встретится упоминание о том, где проклятый правитель спрятал остальные яйца Летхрблака. Единственные упоминания о Летхрблака или раззаках содержались в работах эльфов и Всадников, написанных давным-давно, много столетий назад. В этих произведе­ниях говорилось о некой «темной угрозе, приходящей в ночи», и высказывались различные соображения о том, что можно сделать для защиты от врага, которого невоз­можно обнаружить никакими магическими средствами.

Теперь, когда Эрагон мог говорить с Джоадом откры­то, это постепенно превратилось у него в привычку. Он рассказал старому ученому о том, что случилось с Элду­нари, о драконьих яйцах и даже о том, как отыскал свое истинное имя во время пребывания на острове Врёнгард. Разговаривать с Джоадом было на редкость приятно. Это давало Эрагону долгожданное успокоение, и особенно по­тому, что Джоад был одним из немногих, кто близко и хо­рошо знал Брома. Одного этого Эрагону было достаточно, чтобы считать его своим другом.

Эрагон находил весьма интересным — хотя интерес его и носил довольно абстрактный характер — то, как происходит переустройство огромного разношерстного государства, которое Насуада создавала на обломках Им­перии, тратя на это невероятное количество усилий. Эта работа никогда не казалась выполненной до конца. Всегда было что-то недоделанное, а другое требовало быть сделанным немедленно. Эрагон понимал, что, наверное, возненавидел бы и свое положение, и все эти неотложные дела, если бы ему самому пришлось ими заниматься.

А вот Насуада прямо-таки расцвела на глазах. Она была полностью поглощена как решением всевозможных государственных вопросов, так и самыми обычными, по­вседневными заботами. Ее энергия, казалось, никогда не иссякнет. Насуада всегда знала, как решить ту или иную проблему, и Эрагон видел, как день за днем растет ее авто­ритет и среди представителей других государств, и среди местных чиновников и знати, и среди простого народа. Ее уважали все, с кем она имела дело. Насуада идеально исполняла свою новую роль, но Эрагон отчего-то сомне­вался, что она действительно счастлива, и это его очень беспокоило.

Он не раз видел, как Насуада выносит тот или иной приговор представителям знати, ранее сотрудничавшим с Гальбаториксом — кто по своей воле, а кто и нет, — и по­ражался ее мудрости. Она бывала на редкость справедли­ва и милосердна, однако в случае необходимости могла потребовать и строгого наказания. Очень многих аристо­кратов Насуада лишила земель, титулов и значительной части состояния, нажитого неправедным путем, но никого из них не потребовала казнить, чему Эрагон был рад. Он стоял с нею рядом, когда она пожаловала вождю ургалов Нару Гарцвогу обширные земли вдоль северных отрогов Спайна, а также плодородные равнины между озером Флам и рекой Тоарк. Эти прекрасные места теперь почти совсем обезлюдели, и ургалам было бы очень удобно там жить.

Следом за королем Оррином, лордом Ристхартом и многими другими Нар Гарцвог присягнул Насуаде на вер­ность как высшей правительнице, но при этом сказал так:

— Мой народ согласен с твоим правлением, госпожа Ночная Разведчица, но кровь у нас уж больно густая, а па­мять короткая. Никого из ургалов слова не могут связать навечно.

И Насуада холодно спросила:

— Ты хочешь сказать, что твой народ может в любой момент нарушить мирное соглашение? Должна ли я пони­мать это так, что наши народы могут вновь стать врагами?

— Нет, — сказал Нар Гарцвог и покачал своей массив­ной рогатой головой. — Мы не хотим воевать с вами. Мы знаем, что тогда Огненный Меч попросту убил бы нас. Но… подрастает наша молодежь, а молодым всегда хочется сра­жаться, хочется доказать, чего они стоят. Если сражений не будет, тогда они сами могут их начать. Прости, Ночная Разведчица, но мы не можем себя переменить, такими уж мы родились.

Это заявление встревожило Эрагона — да и Насуаду тоже, — и он несколько ночей все думал об ургалах, пыта­ясь решить эту внезапно возникшую проблему.

Неделя шла за неделей, а Насуада все продолжала по­сылать Эрагона с Сапфирой то в Сурду, то в разные места своего королевства, зачастую используя их как своих лич­ных представителей в переговорах с королем Оррином, лордом Ристхартом и другими.

Но куда бы они ни направились, они всюду искали ме­сто, которое могло бы на долгие столетия стать домом для Элдунари и тех драконов, яйца которых были спрятаны на острове Врёнгард. Да и школа для будущих Всадников тоже была нужна. В Спайне были такие места, которые, ка­залось, подошли бы для всего этого, однако все они нахо­дились либо слишком близко от людей или ургалов, либо далеко на севере. Эрагону казалось, что круглый год жить на севере слишком неуютно. К тому же туда уже отправи­лись Муртаг и Торн, и Эрагону вовсе не хотелось причи­нять им дополнительные заботы.

Беорские горы были бы идеальным местом, но вряд ли гномы обрадовались бы соседству с сотнями прожорливых драконов, только что вылупившихся из яиц. По сути дела, все королевство гномов было расположено в Беорских горах, так что в любом случае школа Всадников оказалась бы неподалеку от одного из городов, а молодые драконы вполне могли бы охотиться на стада столь любимых гнома­ми фельдуностов. Подобная перспектива была неприемле­мой. Гномы очень гордились фельдуностами и любовно их выращивали. Эти замечательные козы составляли значи­тельную часть их хозяйства, и Эрагон, зная аппетит Сап­фиры, прекрасно понимал, что рисковать не стоит.

А вот эльфы, пожалуй, не стали бы возражать, если бы драконы поселились на одной из гор в пределах Дю Вельденвардена или где-то рядом, но Эрагона все-таки тревожила возможная близость драконов к эльфийским городам. И потом, ему совершенно не нравилась идея раз­мещения драконов и Элдунари на территории, принадле­жащей какой-то одной расе. Ведь другим могло показать­ся, что именно этой расе и оказано особое предпочтение. В прошлом Всадники никогда ничего подобного не делали, и Эрагон свято верил, что и Всадники будущего так посту­пать не должны.

Единственным местом, находившимся достаточно да­леко ото всех городов и селений — тем более что на него ни­когда и не претендовал ни один народ, — был естественный дом предков драконов, самое сердце пустыни Хадарак, где высились Дю Феллз Нангорётх, или Проклятые Горы. Это было бы, несомненно, отличное место для воспитания мо­лодых драконов, но и у него имелось по крайней мере три существенных недостатка. Во-первых, в пустыне трудно было бы найти достаточно пищи, чтобы прокормить юных драконов, и Сапфире пришлось бы без устали таскать туда оленей и прочую дичь. А уж когда дракончики подросли бы и начали летать самостоятельно, ничто не смогло бы удержать их от полетов в те края, где живут люди, эльфы или гномы. Во-вторых, каждому путешественнику — как, впрочем, и самым обычным людям — было прекрасно из­вестно, где находятся Проклятые Горы. И в-третьих, до этих гор не так уж трудно было добраться, особенно зимой. Последние два пункта особенно настораживали Эрагона и заставляли думать, насколько хорошо и какими средства­ми можно было бы в таких обстоятельствах защитить дра­коньи яйца, проклюнувшийся молодняк и драгоценные Элдунари.

«Было бы, конечно, лучше, если б можно было найти такое убежище на вершине одной из Беорских гор, куда могут долететь только драконы, — сказал он как-то Сапфи­ре. — Туда никому бы не удалось пробраться тайком, кроме разве что Муртага верхом на Торне или какого-нибудь мо­гущественного мага».

«Да любой эльф — это уже могущественный маг! И по­том, на вершине такой горы все время было бы ужасно холодно!»

«Мне казалось, что ты ничего не имеешь против холода».

«Не имею, но отнюдь не желаю жить круглый год среди снегов и льдов. Песок для чешуи как-то полезней. Мне Гла­эдр говорил, что песок ее и полирует, и чистит».

«Да? Хм…»

Становилось все холоднее. Деревья сбрасывали ли­ству, стаи птиц улетали на юг. Зима потихоньку вступа­ла в свои права. И оказалась она на редкость холодной и жестокой. Казалось, вся Алагейзия на длительное время погрузилась с сонное забытье, оцепенев от холо­да. С первым снегопадом Орик и его войско вернулись в Беорские горы. И те эльфы, что еще оставались в Или­рии — за исключением Ванира, Блёдхгарма и его деся­терых заклинателей, — тоже перебрались в Дю Вельденварден. Ургалы ушли на несколько недель раньше. Последними исчезли коты-оборотни. Да, они попросту исчезли, словно растворившись в воздухе; во всяком слу­чае, никто не видел, как они уходили. В один прекрасный день оказалось, что никого из них в Илирии нет; остал­ся только один большой толстый кот по имени Желто­глазый, который всегда сидел на мягкой подушке рядом с Насуадой, мурлыкал, спал и прислушивался ко всему, что происходит в тронном зале.

Без эльфов и гномов столица казалась Эрагону угнета­юще опустевшей и мрачной. Под нависавший над городом каменный «козырек» время от времени наметало целые су­гробы снега.

А Насуада все продолжала посылать его и Сапфиру с различными поручениями, но никогда в Дю Вельденварден. А это было единственное место, куда Эрагону действи­тельно хотелось отправиться. И от эльфов они не имели никаких известий; не знали даже, кто был избран их следу­ющим правителем после Имиладрис. Когда они спрашива­ли об этом Ванира, тот отвечал лишь:

«Мы — народ неторопливый, и для нас назначение но­вого монарха — процесс долгий и непростой. Как только я узнаю, что решил наш совет, я непременно сразу же вам сообщу».

Эрагон так давно не видел Арью, что уже подумывал, не применить ли ему имя древнего языка, чтобы пройти сквозь магическую защиту, окутывавшую лес Дю Вельденварден, или хотя бы увидеть ее в магический кристалл или в зеркало. Однако же он прекрасно знал, как отнесутся эльфы к подобному вторжению, и боялся, что и Арья не оценит eго порыва. Так что прибегать без какой-то осо­бой нужды к столь решительным мерам Эрагон все же не решился.

И вместо этого просто написал ей короткое письмецо, задав ей несколько вопросов и немного рассказав о том, чем они с Сапфирой теперь заняты. Он отдал письмо Ваниру, и тот пообещал, что незамедлительно отошлет его Арье. Эрагон был уверен, что Ванир свое слово сдержал — ибо говорили они с ним на древнем языке, — но ответа от Арьи все не было, хотя один лунный месяц проходил за другим, и Эрагону уже стало казаться, что она по какой-то неведомой причине решила прекратить с ним всякие от­ношения. Эта мысль причиняла ему такую ужасную боль, что он постарался полностью сосредоточиться на тех за­даниях, которые поручала ему Насуада, и забыть о своих душевных страданиях.

В середине зимы, когда с каменного выступа над Илирией повисли острые, как мечи, огромные сосульки, а окрестности столицы замело такими глубокими снегами, что дороги стали непроходимыми, а трапезы чрезвычай­но скудными, на жизнь Насуады было совершено сразу три покушения — как, собственно, и предупреждал Муртаг.

Эти покушения были хорошо продуманными и весьма хитроумными. Последнее, например, заключалось в том, что на Насуаду должна была рухнуть огромная сетка, пол­ная тяжелых камней. И это покушение почти удалось. Только благодаря магическим стражам, поставленным Эрагоном, и постоянному присутствию Эльвы Насуада успела отскочить в сторону, но все же получила несколько переломов. В тот раз Эрагону и Насуаде удалось устранить двоих убийц. Сколько их было всего, так и осталось тай­ной — остальные, к сожалению, сумели удрать.

Эрагон и Джормундур пошли на крайние меры, желая обеспечить безопасность Насуады. Они увеличили число ее охранников, и теперь, куда бы она ни шла, ее непремен­но сопровождали три заклинателя. Насуада и сама стала гораздо осторожней. Эрагон стал замечать в ней даже определенную жесткость, которая раньше не была столь очевидна.

После этого нападений на Насуаду больше не было, но примерно через месяц, когда солнце уже стало поворачи­вать на весну, сделав дороги вновь проходимыми, некий граф Хамлин, лишенный ныне и своих владений, и своего титула, сумел собрать войско из нескольких сотен бывших солдат Гальбаторикса и стал совершать регулярные набеги на Гилид, а также грабить путников на дорогах.

В то же время на юге стал разгораться мятеж под пред­водительством Тхароса Быстрого из Ароуза.

Эти мятежи были скорее незначительной помехой, чем серьезным явлением, но все же потребовалось несколь­ко месяцев, чтобы их погасить. Они вылились в череду неожиданно свирепых стычек, хотя Эрагон и Сапфира пы­тались всюду, где только могли, решить все мирным путем. После того количества сражений, в которых им довелось участвовать, у них не было ни малейшего желания вновь устраивать кровопролитие.

А весной, когда с мятежами было покончено, Катрина родила крупную здоровую девочку с длинной прядью ры­жих волос на макушке. Девочка кричала, как показалось Эрагону, громче всех младенцев, каких ему доводилось видеть, и хватка у нее была прямо-таки железная. Роран и Катрина назвали ее Измирой в честь матери Катрины. Когда они смотрели на нее, на их лицах возникала та­кая счастливая улыбка, что и Эрагон невольно начинал улыбаться.

Через день после рождения Измиры Насуада призвала Рорана в тронный зал и, сильно его удивив, пожаловала ему титул графа и всю долину Паланкар в качестве домена.

— До тех пор, пока ты и твои потомки будут править там должным образом, долина будет вашей, — сказала она.

Роран поклонился и ответил: «Благодарю вас, ваше величество», и Эрагон понял, что этот бесценный дар значит для Рорана не меньше, чем рождение дочери, ведь помимо семьи Роран более всего ценил родной дом.

Насуада, разумеется, пыталась и Эрагону пожаловать разнообразные титулы и земли, но он ото всего отказывал­ся, говоря: «Мне достаточно быть просто Всадником, боль­ше мне ничего и не нужно».

Однажды Эрагон стоял рядом с Насуадой в ее кабине­те, изучая карту Алагейзии и обсуждая всякие насущные вопросы, касающиеся управления страной, и Насуада вдруг заявила:

— Теперь, когда все понемногу улеглось, я считаю, что пора вернуться к вопросу о положении и роли магов на территории Сурды, Тирма и нашего королевства.

— Вот как?

— Да. Я очень долго об этом думала и решила вот что: надо создать некую ограниченную группу магов и заклина­телей. Нечто вроде ордена Всадников.

— И чем эта группа будет заниматься?

Насуада взяла со стола перо и, вертя его в руках, стала излагать Эрагону свои соображения:

— Задачи ее будут весьма схожи с теми задачами, что стояли перед Всадниками. Странствуя по стране, они бу­дут охранять в ней мир и покой, участвовать в разрешении судебных споров и, самое главное, наблюдать за своими собратьями-заклинателями, чтобы те не использовали свои возможности в корыстных целях.

Эрагон слегка нахмурился.

— А почему все это попросту не поручить Всадникам?

— Потому что пройдут долгие годы, прежде чем у нас появятся новые Всадники. Но даже и тогда их будет недо­статочно для разрешения любого мелкого спора, для ус­мирения каждого заклинателя или деревенской ведьмы. Кстати, ты ведь так и не нашел подходящего места для школы Всадников и драконов?

Эрагон покачал головой. И он, и Сапфира, испыты­вали из-за этого все большее нетерпение, но пока что ни сами, ни вместе с Элдунари они не сумели прийти к со­гласию относительно выбора места. Это стало больной темой, потому что все понимали: юным драконам нужно поскорее дать возможность проклюнуться.

— Я так и думала. Это необходимо сделать, Эрагон. Мы не можем позволить себе ждать до бесконечности. Посмо­три, какой хаос царит в стране после правления Гальбато­рикса. Маги стали здесь самыми опасными существами, даже более опасными, чем драконы. Их нужно прибрать к рукам, иначе мы, так или иначе, окажемся в их власти.

— Неужели ты действительно думаешь, что удастся со­брать достаточное количество магов, которые согласятся стать надзирателями? Причем и здесь, и в Сурде?

— Я думаю, да. Если, конечно, именно ты попросишь их об этом. Кстати, именно по этой причине я хотела бы, что­бы эту группу магов возглавил ты.

— Я?

Она кивнула.

— А кто же еще? Трианна? Полностью я ей доверять не могу. Да она и не обладает должной силой. Кто-то из эль­фов? Нет, это должен быть представитель нашей расы. Ты знаешь Имя древнего языка, ты — Всадник, за тобой стоит мудрость и авторитет многих Элдунари. Я даже предста­вить себе не могу лучшего предводителя магов. Я уже гово­рила об этом с Оррином, и он со мной согласен.

— Вряд ли подобная идея ему понравилась, — усмехнул­ся Эрагон.

— Да, не понравилась. Но он понимает, что это необходимо.

— Так уж и необходимо? — Эрагон оперся руками о край стола. — Как ты, например, предполагаешь осуществлять надзор за теми магами, которые не войдут в эту группу?

— Я надеялась, что у тебя, возможно, появятся какие-то собственные предложения на этот счет. Мне кажется, с по­мощью заклинаний и магических зеркал можно было бы отслеживать местонахождение таких магов и присматри­вать за ними, чтобы они не использовали магию в корыст­ных целях и не угнетали с ее помощью других людей.

— А если они все-таки будут это делать?

— Тогда мы позаботимся о том, чтобы они были нака­заны за свои преступления. Мы заставим их поклясться на древнем языке, что они никогда более не станут прибегать к магии.

— Даже клятва, данная на древнем языке, совсем не обязательно лишает мага возможности и в дальнейшем ис­пользовать различные заклинания.

— Да, но это самое большее, что мы можем сделать.

Эрагон кивнул.

— А если заклинатель не захочет или не позволит, что­бы за ним присматривали? Что тогда? Я легко могу себе это представить. Ведь очень многие не пожелают, чтобы за ними постоянно шпионили.

Насуада вздохнула.

— Да, это самое трудное… А что бы ты сделал, Эрагон, оказавшись на моем месте?

Но ни одного достойного предложения он сделать не сумел. И Насуада совсем погрустнела.

— Вот и я не знаю, как тут быть, — сказала она. — Это очень сложная, запутанная, болезненная проблема, и по­лучается, что, какое бы решение я ни выбрала, все равно кому-то от этого будет очень плохо. Но если я ничего пред­принимать не стану, маги так и будут пользоваться полной свободой действий, так и будут продолжать манипулиро­вать другими с помощью своих заклинаний. Если же я си­лой заставлю их подчиниться, то многие из них попросту возненавидят меня. И все же, ты согласен со мной в том, что лучше защитить большую часть моих подданных, по­жертвовав для этого значительно меньшей их частью?

— Мне эта затея не нравится, — тихо ответил Эрагон.

— Да и мне, в общем, тоже.

— Ты бы хотела связать клятвой каждого заклинателя, каждого подчинить своей воле — вне зависимости от его могущества и намерений.

Насуада, не мигая, смотрела на него.

— Но ведь это ради благополучия большинства!

— А как же те люди, которые всего лишь способны чи­тать чужие мысли? Это ведь тоже разновидность магии.

— Их тоже следует учитывать. Ибо их потенциальная возможность навязать свою волю другим весьма высока. — И Насуада вздохнула. — Я понимаю, это нелегко принять, Эрагон. Но мы обязаны этим заняться. Гальбаторикс был безумным злодеем, но в одном он был прав: магов необходи­мо обуздать. Но не так, как собирался это сделать Гальбато­рикс. Хотя что-то сделать все же необходимо, и, по-моему, мой план — наилучшее решение данной проблемы. Если ты сможешь придумать иной способ, позволяющий заставить магов подчиняться закону, я буду очень даже рада. Иначе придется действовать так, как предлагаю я. И мне очень нужна будет твоя помощь, чтобы это осуществить. Итак, ты примешь на себя командование такой группой магов ради благополучия всей нашей страны и нашей расы?

Эрагон не спешил с ответом. Наконец он сказал:

— Если ты не возражаешь, я бы хотел немного поду­мать. Мне необходимо посоветоваться с Сапфирой.

— Разумеется. Но думай не слишком долго, Эрагон. Подготовка уже ведется, и ты мне вскоре понадобишься.

После этого разговора Эрагон не бросился сразу сове­товаться с Сапфирой, а некоторое время задумчиво бро­дил по улицам Илирии, не обращая внимания на поклоны и приветственные крики встречных. Ему было не по себе и от этого предложения Насуады, и от того образа жизни, который он сейчас вел. Они с Сапфирой слишком давно бездействуют! Пришла пора перемен, и больше ждать не­возможно. Им надо решить, чем они намерены заниматься дальше, и любой выбор, безусловно, повлияет и на всю по­следующую их жизнь.

Размышлял Эрагон, наверное, несколько часов — в ос­новном рассматривая свои обязательства перед близкими ему людьми. День уже клонился к вечеру, когда он наконец повернул назад. А придя домой, не говоря ни слова, взо­брался к Сапфире на спину, и она, ни о чем его не спраши­вая, тут же взлетела ввысь.

Она покружила высоко над Илирией — достаточно высоко, чтобы Эрагон мог видеть на сотни миль окрест. И пока она кружила там, Эрагон мысленно поделился с нею своими тревогами.

Сапфира разделяла многие его опасения, но ее не так сильно, как Эрагона, тревожила их связь с другими и от­ветственность перед ними. Самым важным для нее было защитить будущих драконов и Элдунари. Впрочем, это было в равной степени важно и для Эрагона, однако он, в отличие от Сапфиры, понимал, что они не могут игно­рировать те последствия — как политические, так и лич­ные, — которые будут связаны со сделанным ими выбором. Но сделать этот выбор он так и не мог.

Наконец Сапфира, нырнув вниз, поскольку восходя­щий поток воздуха под нею несколько ослаб, сказал ему: «По-моему, мы должны делать то же, что и всегда. И как это было всегда». И, больше ничего не прибавив, она разверну­лась и стала молча спускаться в город.

Эрагон оценил ее молчание. Это решение прежде все­го должен был принять он сам, а потому ему пришлось все это обдумать самостоятельно.

Когда они приземлились во дворе замка, Сапфира ла­сково коснулась его своей мордой и сказала:

«Если тебе нужно будет поговорить, я буду здесь».

Он улыбнулся, погладил ее по шее и медленно, опустив голову, пошел к себе.

…В ту ночь, когда прибывающая луна только-только вы­глянула из-за края утеса, нависавшего над Илирией, Эра­гон сидел на кровати, опершись о спинку, и читал книгу о том, как делали седла первые Всадники. Вдруг боковым зрением он заметил какое-то почти неуловимое движе­ние — точно шевельнулась занавеска.

Он тут же вскочил и выхватил из ножен Брисингр.

Окно было открыто, и на подоконнике он вдруг увидел крошечный трехмачтовый корабль, сплетенный из сте­бельков травы. Он улыбнулся, сунул меч в ножны и протя­нул руку. Кораблик тут же послушно поплыл к нему через комнату и аккуратно приземлился ему на ладонь, чуть за­валившись набок.

Этот кораблик несколько отличался от тех, которые Арья так ловко мастерила во время их совместных путеше­ствий по Империи — это было уже после того, как они с Рораном вытащили Катрину из Хелгринда. Во-первых, у него было больше мачт, да и паруса были сделаны из листьев. Травинки были хрупкими и пожухшими, но еще не совсем высохли, что заставило Эрагона думать, что они были со­рваны всего дня два назад.

К палубе кораблика была привязана аккуратно свер­нутая бумажка. Эрагон осторожно снял ее, и сердце его бешено забилось. Это было письмо от Арьи, написанное иероглифами древнего языка:

Эрагон, наконец-то было решено, кто сменит Имиладрис на эльфийском троне. По этому поводу я направляюсь в Илирию для встречи с Насуадой. Но сперва мне хотелось бы поговорить с то­бой и Сапфирой. Мое письмо ты должен получить за четыре дня до того, как луна достигнет своей половинной величины. Если так и выйдет, встречай меня через день после этого на самой восточной излучине реки Рамр. Приходи один и никому больше о нашем свидании не говори.

Арья.

Эрагон невольно улыбнулся. Время Арья рассчитала идеально. Ее кораблик прибыл в точности тогда, когда она и хотела. Затем улыбка его погасла, и он еще несколько раз перечитал письмо. Она явно что-то скрывает! Уж это-то совершенно ясно. Но что? И почему нужно встречаться втайне?

«Может быть, Арье не нравится тот, кого выбрали сле­дующим правителем эльфов? — думал он. — Или же возник­ла какая-то иная проблема?»

И хотя Эрагону страшно хотелось снова ее увидеть, он не мог забыть того, как она перед отъездом практически игнорировала их с Сапфирой. Он предполагал, правда, что, с точки зрения Арьи, какие-то несколько месяцев — это сущий пустяк, но ничего не мог поделать с разъедав­шей его душу обидой.

Он выждал, когда на небе блеснет первый свет зари, и поспешил вниз, чтобы разбудить Сапфиру и сообщить ей эту новость. Она была заинтригована не меньше, чем он сам, хотя и не испытывала по этому поводу особого возбуждения.

Эрагон оседлал ее, и они вылетели из города на северо-восток, никому не сообщив о своих намерениях, даже Глаэдру или другим Элдунари.