Глава 77. Обещания — новые и старые – Книга Эрагон 4 Наследие

.

Из Илирии Сапфира полетела в находившееся непода­леку поместье, где Блёдхгарм и его эльфы готовили Эл­дунари к перевозке на новое место. Эльфы намеревались сами сопровождать столь ценный груз и скакать на север, в Дю Вельденварден, а потом через густые бескрайние леса добраться до эльфийского города Силтрим, раски­нувшегося на берегу озера Ардвен. Там они с Элдунари должны были ждать, когда Эрагон и Сапфира вернутся с острова Врёнгард. Затем все вместе они планировали начать свое путешествие за пределы Алагейзии, следуя по течению реки Гаена через леса на восток, к раскинувшим­ся за лесами долинам. Все эльфы из команды Блёдхгарма — за исключением Лауфина и Утхинарё, которые пред­почли остаться в Дю Вельденвардене, — решили последо­вать за Эрагоном.

Решение эльфов отправиться вместе с ним сперва по­разило Эрагона, но он был очень им за это благодарен. А Блёдхгарм заявил: «Мы не можем оставить Элдунари. Им нужна наша помощь. Наша помощь понадобится и тем ма­лышам, что должны проклюнутся».

Эрагон и Сапфира, наверное, с полчаса обсуждали с Блёдхгармом, как безопаснее перевозить драконьи яйца, а затем Эрагон взял с собой наиболее могущественные Эл­дунари — самых старших драконов, Глаэдра и Умаротха. поскольку на Врёнгарде им с Сапфирой непременно пона­добилась бы их помощь.

Расставшись с эльфами, Сапфира и Эрагон направились на северо-запад, и Сапфира летела ровно и спокойно, почти так же, как и во время их первого перелета на Врёнгард.

И вот тут наконец Эрагона охватила глубокая печаль. На какое-то время он совсем приуныл и начал себя жалеть. Сапфира тоже была печальна из-за расставания с Фирненом. Но день был ясный, ветра почти не было, и настро­ение у обоих вскоре поднялось. И все же легкое чувство утраты окрашивало все, что видел Эрагон. Во все глаза, с каким-то новым восхищением и восторгом он смотрел на эту землю, зная, что, скорее всего, никогда больше ее не увидит.

Сапфира летела над зеленеющими лугами и лесами, а ее темная тень пугала находившихся внизу птиц и зве­рей. Когда спустилась ночь, они прекратили полет и устро­ились на ночлег на берегу какой-то речушки, протекавшей по дну неглубокого оврага, и долго сидели, глядя, как дви­жутся у них над головой звезды, и беседуя обо всем, что уже было и что еще только будет.

К вечеру следующего дня они прилетели в деревню ургалов, раскинувшуюся на берегу озера Флам. Эрагон знал, что именно там они смогут найти Нара Гарцвога и Херндол, совет самок, правивший народом ургалов.

Несмотря на протесты Эрагона, ургалы настояли на том, чтобы устроить в честь их с Сапфирой прибытия вели­кий пир. Весь вечер он пил вместе с Гарцвогом и его друзья­ми местное вино, которое ургалы делали из ягод и древес­ной коры. Эрагону показалось, что это вино было крепче медового напитка гномов. Сапфире оно понравилось боль­ше, чем ему. На вкус оно напоминало забродившую вишню, но Эрагон все равно пил, чтобы не обидеть хозяев.

Многие из женщин племени подходили к нему и Сапфи­ре, желая познакомиться с ними поближе, поскольку лишь немногие участвовали в войне с Империей. Самки ургалов были несколько стройнее и изящнее «баранов», но такие же высокие. Рога у них были короче и тоньше, хотя тоже очень массивные. Вместе с самками подходили и дети. У самых маленьких рогов еще не было, а у тех, что постарше, на лбу торчали чешуйчатые наросты длиной от одного до пяти дюймов. Без рогов ургалы выглядели удивительно похожи­ми на обыкновенных людей, несмотря на иной цвет кожи и глаз. Было совершенно очевидно, что некоторые детишки вырастут куллами, потому что уже в самом юном возрасте были сильно выше своих ровесников, а часто — и родите­лей. Насколько мог судить Эрагон, невозможно было зара­нее определить, у кого из ургалов может родиться кулл, а у кого нет. Родители-куллы зачастую рождали как раз самых обычных ургалов. Во всяком случае, это случалось столь же часто, как и рождение куллов у обыкновенных пар.

Весь вечер Эрагон и Сапфира пили вместе с Гарцвогом. В итоге Эрагону стали даже сниться сны наяву… Осо­бенно пока он слушал, как ургальский сказитель излагает легенду о победе Нара Тулкхка при Ставароске — во вся­ком случае, так сказал ему Нар Гарцвог, потому что Эрагон почти не понимал языка ургалов, в сравнении с которым грубоватый язык гномов стал казаться ему нежным и мело­дичным, как звуки лютни.

Утром он обнаружил у себя на теле более десятка круп­ных синяков — результат дружеских шлепков и толчков, которые он получил от куллов во время пира.

Голова у него раскалывалась, все тело болело, но им с Сапфирой пришлось отправиться в сопровождении Гарцвога на переговоры с Херндолом. Двенадцать самок, которых именовали «старейшие хозяйки», проводили свой совет в низкой хижине округлой формы, наполнен­ной дымом горящего можжевельника и кедра. Кривоватая дверь была, пожалуй, маловата для головы Сапфиры, од­нако она все-таки сумела ее просунуть внутрь, и ее чешуя отбрасывала яркие синие блики на темные стены хижины.

Все присутствующие на совете самки были невероят­но стары, а некоторые еще и слепы и совершенно беззубы. Они были одеты в длинные рубахи, украшенные рисунком из узелков, весьма похожим на те плетеные украшения, ко­торые висели на каждом доме снаружи и считались чем-то вроде «фамильного древа» каждого из обитателей данного клана. У каждой из членов Херндолла имелся особый по­сох, украшенной резьбой, тайный смысл которой Эрагону, разумеется, известен не был.

С помощью Гарцвога Эрагон изложил «старейшим хо­зяйкам» первую часть своего плана по предупреждению конфликта между ургалами и другими расами. Согласно этому плану, ургалы должны были каждые несколько лет проводить соревнования в силе, скорости и жизнестойко­сти. Во время этих соревнований молодые ургалы имели право обрести должную славу, а стало быть, возможность завести жену и занять более высокое положение в обще­стве. В этих играх, как предлагал Эрагон, могли также уча­ствовать и представители других народов, что давало бы ургалам возможность испытать себя в борьбе с теми, кто так долго считался их врагами.

— Король Орик и королева Насуада уже согласились участвовать в этих играх, — сказал Эрагон. — И Арья, кото­рую теперь избрали королевой эльфов, тоже обдумывает свое возможное участие, и я не сомневаюсь, что она тоже благословит подобные игры.

Члены Херндола посовещались несколько минут, а за­тем заговорила самая старая седоволосая самка, рога кото­рой стерлись от времени почти до основания. Гарцвог стал переводить ее слова Эрагону.

— Это хорошая идея, Огненный Меч, — сказала стару­ха. — Мы посоветуемся, и наши кланы решат, какое время лучше назначить для таких соревнований. Мы обязатель­но это сделаем!

Эрагон, страшно довольный, поклонился и поблагода­рил ее.

Затем заговорила еще одна старая самка:

— Нам нравится твое предложение, Огненный Меч. Только вряд ли это прекратит войны между народами Ала­гейзии. Наша кровь слишком горяча, чтобы ее можно было охладить какими-то соревнованиями.

«А разве кровь драконов не горяча?» — спросила Сапфира.

Одна из старух коснулась своих рогов:

— Мы ничуть не сомневаемся в свирепости твоего на­рода, Огненный Язык.

— Я знаю, сколь горяча ваша кровь — она горячее, чем у всех других народов, — сказал Эрагон, — и поэтому у меня есть еще одна идея.

Совет выслушал его молча, но внимательно, и пока он излагал свои мысли, Нар Гарцвог как-то нервно переводил, словно чувствуя себя не в своей тарелке, и даже порой не­громко рычал. Когда Эрагон умолк, старухи заговорили, задвигались, хотя и не сразу — прошло, по крайней мере, несколько минут, в течение которых Эрагон чувствовал себя не слишком уютно под немигающими взглядами «хо­зяек», которые еще могли что-то видеть.

Затем одна старуха встряхнула посохом, и приделан­ные к нему два каменных кольца громко загремели, на­рушая дымную тишину, воцарившуюся в хижине. Она говорила медленно и невнятно, точно еле выталкивая слова изо рта. Казалось, язык у нее распух и отказывается повиноваться.

— И ты бы сделал это для нас, Огненный Меч?

— Сделал бы, — сказал Эрагон и поклонился.

— Если вы, Огненный Меч и Огненный Язык, сделаете это, вас будут почитать как величайших друзей ургалов. Вы станете для нас ближе всех, и мы будем помнить ваши имена до конца времен. Мы вплетем их в каждую нашу тхулкну, вы­режем их на наших столбах, заставим наших детей выучить их, как только у них начнут набухать рожки.

— Значит, ваш ответ — «да»? — спросил Эрагон.

—Да!

Гарцвог помолчал и — говоря уже, видимо, от себя лично — сказал:

— Огненный Меч, ты даже не представляешь, как мно­го это значит для моего народа! Мы вечно будем перед то­бой в долгу.

— Вы ничего мне не должны, — сказал Эрагон. — Я всего лишь хочу удержать вас от участия в новых войнах.

Он еще немного поговорил с членами Херндола, об­суждая различные детали. Затем они с Сапфирой распро­щались с ургалами и возобновили свое путешествие на Врёнгард.

Когда грубо сколоченные хижины деревни совсем ис­чезли под ними, Сапфира сказала:

«Они станут хорошими Всадниками».

«Надеюсь, что ты права», — откликнулся Эрагон.

…За время их дальнейшего полета на Врёнгард ника­ких особых происшествий не было. Они не встретились со штормом, когда летели над морем. Облака, что порой застилали им путь, оказывались тонкими и легкими, так что никакой опасности не представляли и не грозили пре­вратить в штормовой тот легкий и приятный ветерок, что сопутствовал Эрагону и Сапфире.

Сапфира приземлилась возле того же полуразрушенно­го «дома-гнезда», где они останавливались во время своего прошлого визита на остров. Там она и осталась — отдыхать и ждать, когда Эрагон вернется из леса. Он долго бродил среди темных, увешанных мхами и лишайниками дере­вьев, пока не нашел несколько птиц-теней, которых встре­чал в прошлый раз, а потом отыскал и ту заросшую густым мхом полянку, где кишели жуткие прыгающие личинки, о которых рассказывала Насуада.

Воспользовавшись именем всех имен, Эрагон дал обе­им разновидностям этих странных существ правильное на­звание на древнем языке. Птицы-тени теперь назывались «сундаврблака», то есть «птица-хлопушка» или «птица-тень», а хищные личинки получили имя «иллгратхр», что значит «ненасытные». Особенно Эрагону понравилось второе имя, хотя, если честно, звучало оно несколько мрачновато.

Довольный собой, Эрагон вернулся к Сапфире. Ночь они провели спокойно, отдыхая и беседуя с Глаэдром и другими Элдунари.

На рассвете они пошли к скале Кутхиана, назвали свои истинные имена, и украшенные резьбой и заросшим мо­хом двери открылись. Эрагон, Сапфира и Элдунари спу­стились в Свод Душ, где в глубокой пещере, освещаемой отблесками подземного озера из расплавленной скальной породы, находившегося под основанием горы Эролас, хра­нились драгоценные яйца драконов. Куарок, хранитель яиц, помог им положить каждое в отдельный ларец. Затем они сложили все ларцы в центре пещеры вместе с пятью Элдунари, которые все это время помогали Куароку обе­спечивать сохранность яиц.

С помощью Умаротха Эрагон произнес заклинание, которое уже произносил однажды, и поместил яйца дра­конов и Элдунари в некий пространственный карман за спиной у Сапфиры. Но ни она сама, ни Эрагон не могли этого «кармана» даже коснуться.

Куарок вместе с ними вышел из пещеры, громко стуча металлическими ступнями по каменному полу туннеля. За­тем Сапфира схватила его когтями — так как Куарок был слишком большим и тяжелым, на спине ей было неудобно его нести — и взлетела, медленно поднимаясь над округлой долиной, лежавшей в самом сердце Врёнгарда.

Темно-синей сверкающей стрелой Сапфира пролете­ла над морем, перебралась через горы Спайна, поднима­ясь выше острых как бритва вершин, покрытых снегом и льдом. Она парила над бездонными, полными черных те­ней пропастями, потом свернула на север, пролетела над долиной Паланкар, чтобы они с Эрагоном могли в послед­ний раз взглянуть на те места, где прошло их детство, и по­летела над заливом Фундор, где белые гребни волн были похожи на находящиеся в вечном движении горы.

Они миновали город Кевнон с его крутыми многослой­ными крышами и резными изображениями драконьих голов, и вскоре показались ближние пределы леса Дю Вельденварден с его необычайно высокими и мощными соснами.

Эрагон и Сапфира ночевали у ручьев и озер. Огонь ко­стра отражался в полированном металле, из которого соз­дано было тело Куарока, вокруг хором пели лягушки и на­секомые, а вдали порой слышался вой волков.

Оказавшись в Дю Вельденвардене, Сапфира примерно час летела по направлению к самому центру этого огромно­го леса, пока ее не остановили магические стражи эльфов. Там она опустилась на землю и уже по земле миновала все установленные эльфами барьеры, а Куарок бежал рядом с нею. Потом она вновь подхватила его когтями и взлетела.

Они все летели, а деревья бесконечным зеленым морем проплывали под ними — почти все это были сосны с неболь­шими вкраплениями лиственных деревьев: дубов, вязов, берез, осин и плакучих ив. Сапфира миновала гору, назва­ние которой Эрагон позабыл, и эльфийский город Озилон, затем снова потянулись сплошные сосны, и каждая из них была неповторимой, но все же похожей на все остальные.

Наконец, поздним вечером, когда и луна, и солнце по­висли низко над горизонтом друг напротив друга, Сапфи­ра прибыла в Эллесмеру и плавно опустилась между жи­выми домами-деревьями этого самого большого и самого прекрасного из эльфийских городов.

Лрья и Фирнен уже ждали их вместе с Рораном и Катри­ной. Когда Сапфира подлетела ближе, Фирнен издал гром­кий радостный рев и расправил крылья, перепугав всех птиц. Сапфира ответила ему таким же радостным ревом, а потом аккуратно опустилась на задние лапы и почти неж­но поставила Куарока на землю.

Эрагон отстегнул ремни на ногах и соскользнул с сед­ла на траву. Роран подбежал, обнял его, похлопал по спине, и Катрина, чмокнув его в щеку, тоже принялась его обни­мать. Смеясь, Эрагон сказал:

— Эй, хватит, не то совсем меня задушите! Ну, и как вам понравилась Эллесмера?

— Она прекрасна! — улыбаясь, воскликнула Катрина.

— Я думал, ты преувеличиваешь, — сказал Роран, — но тут все в точности такое, как ты описывал — просто уди­вительно! Сильно впечатляет! Особенно тот замок, в кото­ром мы живем…

— Замок Тиалдари, — подсказала Катрина.

Роран кивнул:

— Да, и этот замок подсказал мне кое-какие идеи на­счет того, как заново отстроить Карвахолл. А потом еще и Тронжхайм, и Фартхен Дур… — Он только головой пока­чал и слегка присвистнул.

Они отправились по лесной тропе к западной части Эллесмеры. Друзья шли впереди и как бы вели Эрагона за со­бой. К ним вскоре присоединилась Арья. Она была похожа на королеву, не меньше, чем когда-то ее мать.

— Добро пожаловать в Эллесмеру, Эрагон. Мы тебе рады. Видишь, как лунный свет встречает тебя?

Он посмотрел на нее:

— Вижу. И я рад всех вас видеть, Губительница Шейдов.

Она улыбнулась, когда он назвал ее этим именем. Ему показалось, что даже густые сумерки, уже воцарившиеся под деревьями, расступились от ее светлой улыбки.

Эрагон снял с Сапфиры седло, и она улетела куда-то вместе с Фирненом, хотя Эрагону было прекрасно извест­но, как сильно она утомлена перелетом. Драконы исчезли в направлении Утесов Тельнаира, и, когда они улетали, Эрагон услышал, как Фирнен сказал:

«Я сегодня утром убил для тебя трех оленей. Они ждут тебя на траве возле хижины Оромиса».

Куарок пустился следом за улетевшей Сапфирой: яйца драконов по-прежнему находились при ней, а он должен был их охранять.

Меж огромными стволами деревьев-домов открылась небольшая полянка, окаймленная кустами кизила и шток­розы. На полянке стояли накрытые столы с самыми разно­образными угощениями. Множество эльфов в роскошных нарядах приветствовали Эрагона негромкими возгласами и певучим смехом, в которые время от времени врывались песни и музыка.

Арья заняла свое место во главе праздничного стола, и белый ворон Благден опустился на резной шест рядом с нею, каркая и декламируя отрывки из каких-то древних поэм. Эрагон сидел рядом с Арьей, и они ели, пили и весе­лились до глубокой ночи.

Когда праздник начал понемногу стихать, Эрагон, улу­чив несколько минут, побежал через темный лес к дереву Меноа. Вели его, скорее, обоняние и слух, чем зрение.

Звезды уже высыпали на небе, когда он вынырнул из-под изогнутых тяжелых ветвей гигантских сосен и оста­новился, переводя дыхание и собираясь с мыслями, пре­жде чем пробраться сквозь паутину сплетенных корней Меноа.

Он остановился у подножия огромного ствола, прило­жил руку к морщинистой, изъеденной временем коре и со­единил свои мысли с медленно движущимися мыслями той, что некогда была живой эльфийкой.

«Линнёа… Линнёа… Проснись! — сказал он. — Мне нуж­но поговорить с тобою! — Он подождал, но дерево никак ему не ответило. Это было все равно что пытаться мыслен­но говорить с морем, или с воздушным океаном, или с са­мой землей. — Линнёа, я должен поговорить с тобой!»

В мозгу его словно ветер вздохнул, и он ощутил некую мысль, слабую и далекую, которая словно говорила: «Что тебе нужно, Всадник?..»

«Линнёа, когда я был здесь в последний раз, я сказал, что отдал бы тебе все, что ты захочешь в обмен на светлую сталь под твоими корнями. Я вскоре покину Алагейзию, так что я пришел, чтобы выполнить свое обещание, пока я еще здесь. Чего бы ты хотела от меня, Линнёа?»

Дерево Меноа не отвечало, но ветви его слегка вздрог­нули, и иглы посыпались на корни, расползшиеся по всей поляне. Эрагон вдруг понял, что дерево… смеется! Во вся­ком случае от него исходило ощущение веселья.

«Ступай», — еле слышно прошептал тот голос в его моз­гу, и дерево Меноа прервало с ним мысленную связь.

Он постоял еще несколько минут, окликая Линнёа по имени, но дерево отказывалось отвечать. В конце концов Эрагон так и ушел с ощущением, что этот вопрос остал­ся нерешенным, хотя дерево Меноа, похоже, было иного мнения.

Следующие три дня Эрагон занимался исключитель­но чтением книг и свитков. Многие из них попали сюда из библиотеки Гальбаторикса. Ванир по просьбе Эрагона переслал их в Эллесмеру. Вечерами он ужинал вместе с Ро­раном, Катриной и Арьей, но все остальное время прово­дил в одиночестве, не общаясь даже с Сапфирой, потому что она оставалась с Фирненом на Утесах Тельнаира и ни к чему другому интереса не проявляла. По ночам рев дра­конов громким эхом разносился по всему лесу, отвлекая Эрагона от работы и заставляя улыбаться при каждом прикосновении к мыслям Сапфиры. Он скучал по ней, но знал, что у нее совсем мало времени, чтобы побыть с Фир­неном, и ему не хотелось ее отвлекать, ведь она была так счастлива.

На четвертый день, когда Эрагон узнал все, что хотел, из просмотренных и прочитанных книг, он отправился к Арье и изложил ей и ее советникам свой план. Ему при­шлось потратить большую часть дня на то, чтобы убедить их, что все это сделать просто необходимо.

Когда же ему наконец это удалось, они сделали пере­рыв, чтобы поесть. К вечеру они собрались на поляне во­круг дерева Меноа: он, Сапфира, Фирнен, Арья, тридцать эльфийских старейших и опытнейших заклинателей, Гла­эдр и те Элдунари, которых Эрагон и Сапфира привезли с собой, а также двое Воспитателей — эльфийки Иду на и Нёйя, живое воплощение того союза, что некогда был за­ключен между драконами и Всадниками.

Идуна и Нёйя сняли с себя одежду и, в соответствии с древними ритуалами, Эрагон и остальные запели. Под их пение эльфийки начали танцевать. Они двигались так, что вытатуированные на их телах драконы превращались как бы в единое существо.

В кульминационный момент песни «созданный» ими дракон вдруг стал мерцать, потом приоткрыл пасть, рас­правил крылья и прыгнул вперед, скидывая с себя эль­фийскую кожу и поднимаясь над поляной. Казалось, что лишь хвост его все еще касается переплетенных тел Идуны и Нёйи.

Эрагон обратился к этому светящемуся существу и, ког­да тот обратил на него внимание, объяснил ему свою идею и спросил, согласятся ли с его предложением драконы.

«Делай, как считаешь нужным, Убийца Королей, — ска­зал ему сверкающий призрак дракона. — Если это помо­жет установить мир во всей Алагейзии, мы возражать не станем».

Затем Эрагон прочитал отрывок из одной книги, на­писанной Всадниками, и мысленно произнес имя древнего языка. Все присутствующие эльфы и драконы отдали ему свою силу. Эта энергия прошла сквозь него, точно крутя­щийся бешеный вихрь. С ее помощью Эрагон произнес за­клинание, которое оттачивал уже несколько дней.

Это было такое заклинание, какого никто не произно­сил уже многие сотни лет: чары, сходные с той старинной магией, что существует глубоко в жилах земли и костях гор. И с помощью этого заклинания Эрагон осмелился сделать то, что до этого делалось лишь однажды — он вы­ковал новый договор между драконами и Всадниками. Он связал с драконами не только эльфов и людей, но также гномов и ургалов. Отныне любой из них тоже мог стать Всадником.

Пока он произносил последние слова этого могуще­ственного заклятия и тем самым как бы скреплял его не­кой печатью, в воздухе и на земле явственно ощущался не­кий трепет. Эрагону казалось, будто все вокруг него — а, возможно, и во всем мире — пришло в движение, оставив свои привычные места. Это заклинание совершенно ли­шило сил и его, и Сапфиру, и других драконов. Когда он его завершил, то испытал невероятную радость и понял, что сделал нечто великое и это, возможно, самый большой подвиг в его жизни.

Арья настояла на том, чтобы был устроен еще один пир в честь этого события. И хоть Эрагон чувствовал себя чрезвычайно усталым, он все же от души веселился и был счастлив составить компанию Арье, Рорану, Катрине и ма­ленькой Измире. Однако посреди пира вся эта еда, музыка, веселье вдруг показались ему чрезмерными, и он, извинив­шись, вышел из-за стола.

«Как ты себя чувствуешь? — спросила Сапфира, устро­ившаяся вместе с Фирненом в дальнем конце стола. — Ты здоров?»

Он улыбнулся ей:

«Мне просто нужно немного побыть в тишине. Я скоро вернусь».

И он, скользнув прочь, медленно пошел среди велича­вых сосен, всей грудью вдыхая холодный ночной воздух.

В сотне шагов от того места, где стояли праздничные столы, Эрагон увидел худого эльфа с приподнятыми плеча­ми, который сидел, опершись спиной о массивный древес­ный корень и отвернувшись от пирующих. Эрагон свернул в сторону, чтобы не беспокоить эльфа, однако, случайно взглянув ему в лицо, узнал его.

Это был совсем и не эльф, это был бывший мясник Слоан.

От неожиданности Эрагон остановился с ним рядом. Он совсем позабыл, что Слоан — отец Катрины — нахо­дится в Эллесмере. Мгновение поколебавшись и споря с самим собой, он все же тихими шагами приблизился к нему.

Как и в последний раз, когда Эрагон его видел, Слоан носил тонкую черную повязку, скрывавшую его пустые глазницы. Из-под повязки текли слезы, лоб был нахмурен, а худые руки мучительно стиснуты.

Услышав шаги Эрагона, Слоан повернул в его сторону голову и спросил:

— Кто здесь? Это ты, Адарё? Я же говорил тебе, что по­мощь мне не нужна! — В голосе его звучали горечь, гнев боль и печаль, чего Эрагон никак не ожидал.

— Это я, Эрагон, — сказал он.

Слоан вздрогнул, словно до него дотронулись каленым железом, и замер.

— Ты! Что, явился полюбоваться на мое жалкое положение?

— Нет, конечно, — спокойно ответил Эрагон, оскор­бленный подобным предположением. Он присел на кор­точки в нескольких футах от Слоана.

— Ты уж прости, если я тебе не поверю. Порой трудно понять, чего ты на самом деле хочешь — помочь человеку или причинить ему боль.

— Это зависит от твоей точки зрения.

Слоан презрительно искривил верхнюю губу.

— Надо же, ответ настоящего эльфа — осторожный да хитрый, как ласка!

У Эрагона за спиной эльфы затянули новую песню под аккомпанемент лютни и свирели. Потом до Эрагона и Сло­ана донесся бурный взрыв смеха.

Мясник мотнул подбородком в ту сторону.

А ведь я ее слышу! — И снова слезы потекли из-под его черной повязки. — Могу услышать, да увидеть не могу! А все твои чары проклятые! Это они не дают мне погово­рить с нею!

Эрагон молчал, не зная толком, что ему ответить.

Слоан откинулся, прислонившись затылком к сосново­му корню; на горле у него запрыгал кадык.

— Эльфы говорили, девочка у нее родилась. Измира. Сильная, здоровая.

— Да, это правда. Я других таких детей не знаю — кре­пенькая такая и кричит громче всех. Красивая девочка.

— Это хорошо.

— Как ты прожил все это время? По-прежнему резьбой занимался?

— Значит, эльфы докладывают тебе о моих занятиях? — Пока Эрагон решал, как лучше ответить — а ему вовсе не хотелось, чтобы Слоан знал, что он однажды навещал его здесь, — мясник снова заговорил: — Я ведь догадывал­ся… Как я, по-твоему, могу время проводить? Я все время во тьме — со времен Хелгринда, так что ничего не делаю, только баклуши бью. Зато эльфы эти все вокруг меня суе­тятся, ни минуты покоя не дают!

Среди пирующих снова раздался смех, и в шуме голо­сов Эрагон отчетливо различил голос Катрины.

Слоан свирепо сдвинул брови.

— Зачем ты и ее-то сюда, в Эллесмеру притащил? Мало тебе было меня сюда сослать? Нет, тебе надо обязательно меня помучить! Чтоб я знал, что и дочка моя, и внучка тоже здесь, но увидеть их я никогда не смогу! И тем более — по­говорить с ними. — Слоан оскалился. Вид у него был такой, словно он сейчас бросится на Эрагона. — Ах ты, бессердеч­ный ублюдок!

— Да нет, сердце у меня как раз есть и даже не одно, — сказал Эрагон, зная, что мясник все равно его не поймет. Слоан злобно хмыкнул.

Эрагон не знал, что лучше — то ли пусть мясник верит, что он действительно хотел причинить ему боль, то ли признаться, что он просто забыл о его существовании, по­тому и привез сюда Катрину с Рораном. Слоан отвернулся. По щекам у него текли слезы.

— Уходи, — сказал он. — Оставь меня. Не тревожь пона­прасну. И больше не появляйся рядом со мной, или, кля­нусь, один из нас умрет!

Эрагон поковырял носком сапога иглы, устилавшие землю толстым слоем, и снова посмотрел на Слоана. Ему не хотелось уходить. Он понимал, что поступил жестоко, неправильно, и с каждой секундой все сильней ощущал свою вину перед этим несчастным человеком. В конце кон­цов он принял решение — и сразу как-то успокоился.

Еле слышным шепотом он произнес имя имен и изме­нил заклятие, некогда наложенное на Слоана. Это заняло некоторое время, и под конец Слоан, не выдержав, проры­чал сквозь стиснутые зубы.

— Да прекратишь ли ты, наконец, бормотать какую-то чушь?! Убирайся отсюда! Оставь меня, черт тебя побери!

Эрагон, однако, не ушел, а начал произносить новое за­клинание, черпая силы и знания из копилки Элдунари. Он даже не сказал — пропел, как это делают эльфы, восстанав­ливающее заклятие, дающее новую жизнь чему-то старому. Это было нелегко, однако умение Эрагона в последнее вре­мя значительно возросло, и он вполне сумел справиться с поставленной целью.

Пока Эрагон выпевал слова заклинания, Слоан дергал­ся, как припадочный, а потом принялся сыпать ругатель­ствами и скрести обеими руками щеки и лоб, словно на него напала чесотка.

— Да будь ты проклят! Что ты со мной такое делаешь?

Закончив, Эрагон присел на корточки и осторожно снял с глаз Слоана черную повязку. Тот зашипел, почув­ствовав это, и попытался схватить Эрагона за руки, но не успел, и пальцы его успели стиснуть лишь пустой воздух.

— Что, еще и достоинства хочешь меня лишить? — с не­навистью спросил мясник.

— Нет, — сказал Эрагон. — Я как раз хочу вернуть тебе былое достоинство. Открой глаза.

Мясник испугался:

— Нет! Я же не могу… Ты пытаешься меня обмануть!

— Когда это я тебя обманывал? Открой глаза, Слоан, и посмотри на свою дочь и внучку.

Слоан весь задрожал, а потом очень медленно припод­нял веки, и вместо пустых глазниц на Эрагона посмотрели его сияющие глаза. Но они не были похожи на те, с какими родился Слоан. Его новые глаза были голубыми, как полу­денное небо, и поразительно сверкали.

Слоан моргнул, зрачки его сузились, привыкая к неяр­кому свету, царившему в эльфийском лесу. Затем он резко вскочил, дернулся, наклонился и стал вглядываться в лица пирующих на поляне. Сияние беспламенных светильников придавало его лицу теплый оттенок. Казалось, душа его переполнена радостью и стремлением жить. С ним вообще произошли такие невероятные перемены, что на это труд­но было смотреть, и Эрагон почувствовал, как у него наво­рачиваются слезы.

А Слоан все продолжал всматриваться в лица пирую­щих и был похож в эти минуты на путника, истомленного жаждой и увидевшего перед собой полноводную реку. Хри­плым голосом он промолвил:

— Как она прекрасна! Как они обе прекрасны! — С по­ляны донесся новый взрыв хохота. — Ах… она выглядит та­кой счастливой! И Роран тоже.

— С этого дня ты сможешь смотреть на них, сколько за­хочешь, — сказал Эрагон. — Но мои чары по-прежнему не позволят тебе ни разговаривать с ними, ни показываться им. Тебе также нельзя будет предпринимать какие-либо попытки связаться с ними. А если ты все же попытаешь­ся, то я об этом сразу узнаю. Боюсь, что тогда ты снова ослепнешь.

— Я понимаю, — прошептал Слоан, повернулся к Эра­гону и пристально, с какой-то внушающей тревогу силой посмотрел на него. Несколько минут он двигал челюстью, словно что-то жуя, потом наконец вымолвил: — Спасибо тебе.

Эрагон кивнул и встал.

— Прощай, Слоан. Ты меня больше никогда не уви­дишь, обещаю.

— Прощай, Эрагон. — И мясник снова отвернулся, вгля­дываясь в ярко освещенную праздничную поляну.